Окончив работу, на которую у него ушел почти целый день, Хаэмуас быстро засунул свои записи в ящик и сидел, охваченный глубоким отчаянием. «Шеритру можно отослать в дом Сунеро в Нинсу, – размышлял он, – если только она согласится. Мы с Нубнофрет об этом уже говорили. Но где, в каком месте ей скорее улыбнется удача, а где ее поджидают несчастья, о которых пророчат звезды? Дома или на чужой стороне? Ответа нет. Мы сумели пережить болезни, смерти правителей, дворцовые интриги, – думал Хаэмуас, поднимаясь с места и выходя из кабинета. – И все эти несчастья в гороскопе обозначались как неудачные дни. И лишь конкретное происшествие, сам случай становился для нас неожиданным неприятным сюрпризом. И этот месяц мы переживем, как пережили и прочие напасти». Но и теперь, выходя из коридора на дневной свет, уже начинавший гаснуть, Хаэмуас понимал, что обманывает себя. Он чувствовал, как что-то чужое и незнакомое витает в воздухе, и это вызывало его сильнейшие опасения.
Странно, но ему совсем не хотелось осматривать гробницу в Саккаре. Там все еще трудились Пенбу и прочие писцы и рисовальщики, а Гори каждый день в течение нескольких часов следил за их работой. Хаэмуас же там не появлялся. Он хотел, чтобы гробницу поскорее закрыли и опечатали. А свиток, с такой алчностью вырванный из мертвых пальцев мумии, Пенбу должен как можно скорее переписать, после чего вернуть на законное место. Однако нежелание Хаэмуаса прикасаться к нему было так велико, что свиток по-прежнему лежал, нетронутый, в том самом ящике, куда его запер писец. В конце концов, Хаэмуас понимал: ему придется или продолжить работу над расшифровкой загадочных надписей, или же вернуть свиток туда, где он его взял, но ведь это решение можно отложить на более подходящее время. Гори каждый день приносил отцу искусные списки, сделанные со сложных иероглифов и вдохновенных картин, покрывавших стены гробницы, но Хаэмуас, не испытывая ни малейшего желания их обсуждать, всякий раз находил предлог, чтобы отложить работу на потом.
– Эти сценки, конечно, прекрасны сами по себе, – объяснял он сыну, – но никаких новых знаний они не несут. – Мы займемся их подробным изучением позже, когда гробница будет закрыта, а пока все мое внимание сосредоточено на быках Аписа.
Он говорил неправду, и Гори это чувствовал. «Оставь меня, Гори», – хотелось сказать Хаэмуасу, когда он смотрел, как сын, присев на краешек стола, болтает обутой в сандалию ногой. Ведь и часа не прошло, как к нему заходил Иб и в очередной раз лишь уныло покачал головой. Однако Хаэмуас сдерживал себя.
– Попроси Пенбу, пусть сложит их аккуратно в стопку, а я в ближайшее время выкрою минутку, чтобы рассмотреть эти копии более тщательно.
Гори, бросив на отца непонимающий взгляд, соскользнул со стола и вышел из кабинета.
Хаэмуас сидел без движения, уставившись в пространство пустым взглядом. Когда все это началось? – задавал он себе вопрос, до конца даже не осознавая, что именно имеет в виду. Он собирался с силами, чтобы еще раз выйти к обеду в кругу семьи, потом провести вечер, наслаждаясь прохладой сада и слушая не лишенные занимательности замечания Нубнофрет. После чего последует благословенное погружение в неосознанное, на смену которому придет нескончаемая череда долгих раскаленных часов, которые ему надо чем-то заполнить, иначе можно сойти с ума. «Это наваждение. Да, сомнений нет. Потом наступит минута истины – минута встречи, и пусть она поразит меня жесточайшим разочарованием, но пусть, о Тот, о Птах, о Хатхор, богиня красоты, пусть моя жизнь вновь вернется в свое привычное русло!»
Миновала первая неделя месяца хатхор, и Хаэмуас стал терять надежду когда-либо отыскать незнакомку. Скрепя сердце он отозвал воинов, занятых поисками. Хаэмуас с облегчением обнаружил, что признание собственного поражения его несколько успокоило, и разум вновь возобладал в суждениях. С неподдельным интересом Хаэмуас обратился к своим обычным занятиям, к тем немногим пациентам, кого лечил, к каждодневным делам. Гороскоп по-прежнему внушал ему серьезные опасения, но Хаэмуас решил, что, видимо, был слишком взволнован, составляя предсказание, и допустил поэтому какую-то ошибку.
На третий день второй недели месяца хатхор Хаэмуас решил обсудить с Си-Монту, как идет сбор урожая на царских виноградниках в окрестностях Мемфиса, – этими делами ведал его брат. Фараон запросил у него цифры – приблизительное количество вина ожидаемого урожая, а Си-Монту в свою очередь послал письмо Хаэмуасу, приглашая брата приехать. Его мучили опасения по поводу того, что на некоторых растениях вянут и опадают листья. На самом же деле он был только счастлив немного потянуть время и провести приятный денек в обществе брата, сидя в тени сада, попивая пиво и наслаждаясь легкой беседой. Хаэмуас с радостью принял это приглашение и отправился на лодке в сопровождении Касы, Амека и двух воинов на север, туда, где город кончался и где за высокими надежными стенами раскинулись роскошные виноградники отца, ухоженные и взлелеянные, как избалованные дети.
Хаэмуас сидел на палубе в тени небольшого навеса, наслаждаясь пока еще свежим утренним ветерком, который в считаные часы превратится в обжигающее дыхание Ра, и его сила будет с каждой минутой возрастать, ведь лето было в самом разгаре. Они удалялись от Мемфиса, от его мастерских и базаров, двигаясь на север вдоль берегов реки, любовно возделанных рукой человека. Одно за другим проплывали перед глазами имения знати, по очереди следовали друг за другом чистые белые ступени, спускающиеся к воде, с привязанными поодаль ухоженными лодками и яликами, зеленые лужайки, заросли кустов, деревья, потом – стена и снова каменные ступени, ласкаемые речной волной. Дальше, позади этих владений, тянулась речная дорога, огибавшая северные окрестности города, потом зигзагом возвращавшаяся к реке – там, где Нил пересекал северный канал. Сразу за этим каналом вокруг гостеприимного домика Си-Монту и раскинулись виноградники Рамзеса. Воду к ним подавали по ирригационным каналам, через которые были наведены мосты.
Хаэмуас смотрел, как скрылось из виду последнее имение, как быстро кончилась зеленая полоса растительности, и вот опять перед ним раскинулась широкая дорога, запруженная, как всегда, тяжело груженными осликами, босыми крестьянами и рабами, сгибающимися под тяжестью носилок. Хаэмуасу было приятно вновь услышать шум и гомон толпы. Сегодня он чувствовал себя бодрым и радостно-спокойным. Благоухающий ветерок осушил пот, стекавший на лоб из-под полотняной повязки, украшенной черно-белыми полосами. Отливающие синевой нильские волны нежно и ритмично бились о борт лодки. Капитан приказал гребцам налечь на весла, и его звонкий голос гармонично вплетался в общий хор звуков: это и доносящиеся с берега окрики, и резкое щебетание птиц, пикирующих вниз над самой головой Хаэмуаса в поисках выброшенных в воду остатков еды, и шаги Касы на палубе, который пришел предложить своему господину прохладной мятной воды и сушеных фиников. На носу стоял Амек, как обычно, пристальным взглядом обводя береговую линию, второе судно, вспарывающее волны совсем рядом, феллаха, который с помощью шадуфа орошал живительной влагой поля на противоположном берегу реки.
