Читаем без скачивания Дальний поход - Андрей Посняков

– Матвей Серьга, за старшого оставленный, собрал поскорей круг – на круге и порешили от мора в леса на тот берег бежати и там обретатися какое-то время, а на кого уж лихоманка найдет, тем подале от других, наособицу, держатися, и так бытии, покуда на остроге холода и морозцы первые не настанут, да мор не уйдет.

– Вот ведь мудр оказался Матвей-то, – покачал головой священник. – Верно все рассудил. Ох, Господи-и-и… то ведь язм, язм во всем виноват – коли б с вами не пошел, учинил бы молебен, молились бы – вот и ушла б лихоманка, помог бы Господь-то. А так – пришлось казачкам бегством спасатися – не от врагов – от мора!

Иван погладил висок:

– Так мор-то, отче, любого врага лютее. Ох, Богородица Пресвятая Дева, кабы не сгинули все! Ежели не сгинули, так найдем, сыщем – далеко-то они вряд ли ушли.

– Ой, не скажи, не скажи, Иване, – помолившись, возразил батюшка. – Там, на том берегу-то – мало ли что? Может, не дай бог, людоеды или звери какие – могли казачки куда угодно уйти. А супружница твоя умна – ишь, подумала, вдруг мы до осени вернемся, а острог пуст! Что ж сам-то Матвей знак не оставил?

– Так он грамоте не обучен, – атаман покусал усы. – Да где ж там наш Афоня-то с сажей?

Утром ватажники чин-чинарем отстояли молебен, после чего приступили к делу, оставив в остроге тех, кто постарше, подомовитее – отца Амвросия, Чугреева Кондрата да молчаливого Якима, да им в помощь – молодого Семенку Волка, да еще с полдюжины казаков. Остальные – в основном молодежь – по очереди выбрались с острова на утлом челне и приступили к поискам. Разбились на два отряда, первым командовал сам атаман, Иван Егоров сын Еремеев, вторым – веселый немец Ганс Штраубе. Первый отряд повернул по берегу на север, второй – на юг, так и должны были идти ровно двое суток, тщательно исследуя каждую более-менее крупную речку или протоку.

– Не может быть, чтоб не нашли, – продираясь сквозь колючие заросли, твердил про себя Иван. – Не может.

Вспомнилась Настя, ее карие, с золотистыми веселыми зайчиками, глаза, растрепанные по плечам локоны, нежная кожа…

Ах, Настасья… супруга любимая… как мало же мы вас ценим, супруг! Есть вы, есть в доме уют и тепло – а мы и не замечаем, словно бы все само собой делается; не пустует по ночам ложе – так вроде бы и должно, дети… на сносях Настена-то, осенью уж и рожать, к зиме ближе. Как там она, с дитем-то во чреве, в этих поганых лесах, в болотах непроходимых? Да и рыжую Аврааму ежели вспомнить, кормщика Кольши Огнева жена… у той-то детеныш мелкий на руках, младенец. Той-то как? Эх, бабы, бабы…

Вдоль неширокой речки берега тянулись низкие топкие, местами заросшие ивняком и вербою так, что невозможно было продраться, приходилось прорубать путь саблями. В белесом, затянутым облаками, небе, высматривая добычу, кружили хищные птицы, кружили низко-низко, почти над головами ватажников. И, слава богу, больше никто не кружил! Всадники на летучих драконах, соглядатаи сир-тя, что-то нынче не показывались, видать предвидели дождь или бурю – не зря же всю ночь напролет дул-буранил промозглый северный ветер.

Пока шли, заодно и охотились, Маюни взял на стрелу упитанную утку, ее-то вечером и запекли в глине, набив в брюхо пахучих трав – чтоб не воняла тиной, да еще наловили рыбки. Поели да полегли спать, устроив шалаши и выставив ночную сторожу.

Ночка прошла спокойно, разве что еще больше усилился ветер – что и к лучшему, разогнал, разнес к утру облака-тучи, подморозил, едва ль не иней – что тоже неплохо, против водяных змей да всяких прочих зубастых теплолюбивых тварей.

Иван, честно сказать, подмерз малость, накинул на плечи кафтан, ворочался… И снова привиделась Настя, босая, простоволосая, в короткой татарской рубахе красного шелка – сибирский трофей, атаманов подарочек.

К исходу вторых суток казаки Ивана обследовали небольшое озерко – потратили время зря и несолоно хлебавши повернули обратно, как и было сговорено. Назад шли куда как ходко, еще бы – теперь-то приглядываться да искать не надо, знай себе шагай…

В условленном месте, на берегу, ватажников уже дожидался Ганс Штраубе со своим отрядом. Разбив лагерь, казаки ловили на берегу рыбку, а кто-то охотился на уток да прочую пернатую дичь. Сам же немец просто сидел у костра, о чем-то раздумывая… А завидев вернувшегося атамана, приветственно улыбнулся:

– Ну, что у вас, герр капитан?

– У нас ничего, – Иван с досадой махнул рукою. – А у вас?

– А у нас – вот, – словно бы между прочим, Штраубе протянул атаману… маленький шелковый лоскуток. Красный!

– У протоки нашли. Правда – ничего боле.

Протока оказалась вполне широкой, с теплой коричневато-зеленой водою, в коей, верно, вполне могли бы водиться разные гады, о чем не преминул напомнить Ганс.

Маюни вдруг затряс головой:

– Нет, рано еще для гадов. Здесь им зябко, да. Думаю, нам купаться, окунуться – можно.

– Окунемся, что ж.

Согласно кивнув, Егоров объявил привал – не столько отдохнуть, сколько внимательно осмотреться, подумать.

– Вот здесь мы лоскуток этот нашли, – показывая, объяснял немец. – За кусты, вон, зацепился… как раз там, где протока надвое расходится… у того рукава, что левее. Думаешь, герр капитан, знак кто-то оставил?

– Не думаю, а даже знаю – кто.

К вечеру протока расширилась, высокий, с густым подлеском, лес кружил ее со всех сторон, подступая все ближе, жадно цепляясь за воду мощными кривыми корнями и свисающими канатами лиан. Тупая жара нависла над рекою и лесом, в плотном желтоватом от болотных испарений воздухе громко орали какие-то разноцветные птицы, проносились разноцветные бабочки и стрекозы, вот прошмыгнул бурундук, за ним еще какая-то мелкая ящерица… следом же показались ящеры покрупнее – охотники! Высотой с человеческий рост и длиной, если считать с хвостом – сажени две с половиной, они чем-то напоминали косуль или ланей, продвигаясь столь же стремительно, будто бы невесомо, невесомо, склоняли вниз длинные изящные шеи, увенчанные плоскими головами с явно хищными мордами. Небольшие передние лапы не касались земли, задние же чем-то напоминали копченые окорока.

Завидев казаков, ящеры издали какой-то клекот и мигом шмыгнули в папоротники, видать, им уже приходилось сталкиваться с людьми… с колдунами.

– Думаю, дальше нам здесь не пройти, герр капитан, – устало сунув в ножны зазубренную об лианы саблю, покачал головой Штраубе. – Предлагаю построить плоты!

– Плоты… что ж, это дело.

Места вокруг тянулись недобрые, здесь явно обитали существа, куда опаснее только что промелькнувших ящеров: пару раз казаки замечали над вершинами деревьев непропорционально маленькие головы огромных длинношеев, видели и протоптанную трехрогами просеку к водопою, где плескался на мели спинокрыл… Судя по уже приобретенному ватажниками опыту, эти твари были на вид страшны, но для людей не опасны, потому как питались травою, корою, личинками и всем таким прочим. Однако где травоядные, там и хищники – приходилось держать ухо востро.

Плоты соорудили на удивление быстро – просто связали лианами поваленные бурей стволы да утыкали кольями – так, на всякий случай, может, и задержат какого-нибудь озерного гада.

Погрузившись на плоты, повеселевшие казаки – дальше-то все ж не пешком! – оттолкнулись вырубленными в кустарнике шестами и медленно поплыли вдоль берега. Впередсмотрящие деловито мерили палками воду – протока оказалась не глубокою, меньше сажени, и это радовало – никакая зубастая водяная сволочь не притаится, не спрячется, уж по крайней мере пока. Правда, как-то высунула из воды плоскую голову любопытная водяная змея… да, едва не получив шестом, предпочла поскорей скрыться.

– Рыба есть! – запромыслив коротким копьем изрядной величины форель, Михейко Ослоп довольно хмыкнул: – Добре! Знать, хищной твари тут мало.

– Пока мало, Михеюшко, – промолвил себе под нос Семка Короедов, уже не раз пожалевший, что вернулся в острог.

Плыл бы сейчас себе спокойно на струге, вместе с дядькой Силантием, поплевывал бы, поглядывая на выгнутый ветром парус, и в ус бы не дул: не продирался бы сквозь непроходимые заросли, как нынче, не всматривался бы с плохо скрываемым страхом в кусты и воду – а вдруг да выскочит оттуда разверстая усеянная острыми зубищами пасть! Выскочит, да ка-ак схватит!

Все золото проклятое. Взалкал, взалкал парень! Как бы теперь головы не лишиться.

И до того сделался Семка нервным, что буквально всматривался в каждый подозрительный бурун, готовый вовремя отпрянуть, выставить вперед рогатину… не зря всматривался, как оказалось!

Едва выплыли на середину протоки, как вдруг скользнула у поверхности длинная мутновато-зеленая тень размером со струг, с мощным хвостом и ластами, словно у тюленя, с длинной вытянутой шеей и такой же вытянутой башкой… клыкастой, с маленькими желтоватыми глазками, глядевшими на казаков с нескрываемой злобой!