выдавали стоянку и оставляли на одежде едкий запах.
Солдаты учились грузить ружья и ранцы так, чтобы не перевернуть судно. Лошадей переправляли отдельно. Котлы обматывали, лекарские склянки укладывали в двойные корзины, мешки с сухарями прикрывали холстом. После первой неудачи Михаил потребовал выделить под медицинские ящики небольшую лодку и привязать каждый к борту отдельной верёвкой.
— Потонем вместе с лекарствами, — заметил санитар.
— Людей отвяжем. Ящики — нет.
— Добрый ты.
— В воде бинт не найдёшь.
Одна из переправ едва не закончилась бедой. Налетел порывистый ветер, плоскодонку развернуло боком, волна хлестнула через борт. Тимофей вычерпывал воду шапкой, возница молился, а Руднев держал ящик с инструментами обеими руками.
Михаил пересел ближе к корме, выровнял лодку весом и принялся грести. Правая нога упиралась в скамью. Каждое движение отдавало в голень, зато сила позволяла удерживать нос против волны. До островка дошли мокрыми, но без потерь.
— Зря я ругал французскую грязь, — сказал Лавров, выплёвывая воду. — Она хотя бы снизу.
На берегу развели огонь. Михаил снял сапоги и обнаружил, что рубец снова покраснел. Руднев ощупал ногу, затем неожиданно попросил его лечь ровно.
— Пятки вместе.
Лекарь приложил к ступням дощечку.
— Что?
— Почти одинаковы.
— Вы говорили, так не бывает.
— Говорил.
— Значит, ошиблись.
— Не улыбайся. Я начинаю подозревать, что ошибкой была сама медицина.
Правая нога действительно вытянулась. Кость оставалась толще, рубец — грубым, мышцы — слабее, но прежняя разница почти исчезла. Вместе с ней менялась осанка. Таз пытался встать ровнее, спина сопротивлялась, годами привыкнув к перекосу. Боль перемещалась: раньше горела голень, теперь тянуло поясницу и лопатки.
Симбионт исправлял тело по частям и не заботился об удобстве владельца.
По ночам Михаил лежал на жёстком настиле, чувствуя, как ноют мышцы вдоль позвоночника. Он тянулся, поворачивался, пытался вспомнить упражнения из двадцать первого века. В голове всплывали обрывки: укреплять кор, следить за техникой, не работать через острую боль. Что именно составляло «кор», память не уточняла.
Руднев наблюдал за его движениями.
— Это пляска?
— Лечение спины.
— Кто научил?
— Один человек.
— Имя?
— Не помню.
— Удивительно, как много полезных людей ты не помнишь.
Михаил замер. Лекарь не давил, но вопрос был ближе к правде, чем ему хотелось.
— После пожара память странная.
— Про свою деревню забываешь, про мытьё рук — нет.
— От деревни остался пепел. Вода приносит пользу.
Руднев больше не спрашивал.
Война вокруг Куопио состояла из мелких переходов, разведок и внезапных тревог. Шведские и финские отряды появлялись там, где вчера никого не было. Курьеры приносили взаимоисключающие известия. Русские занимали селение, оставляли в нём малый пост, уходили дальше, а через неделю узнавали, что пост атакован.
Линия фронта существовала в донесениях. В лесу были только дороги, вода и люди с оружием.
Однажды лазаретный обоз отстал от батальона на полверсты. Впереди раздались два выстрела, затем крик. Михаил велел повозкам остановиться, посадил ходячих больных за колёса и выдал им ружья.
— Нас шестеро, — сказал санитар.
— Тогда выглядим как двенадцать.
Они развели два маленьких костра, подняли запасные шинели на палках и заставили возниц ходить между деревьями. С расстояния могло показаться, что у дороги расположилась рота. Через четверть часа подошёл русский разъезд: опасность оказалась ложной, стреляли по бродячей собаке.
Щеглов, узнав о хитрости, не похвалил.
— Если неприятель увидит двенадцать, придёт двадцатью.
— А если увидит шестерых?
— Придёт десятью.
— Значит, выиграли восемь.
Фельдфебель посмотрел на Руднева.
— Он всегда такой?
— После ранения хуже.
— Надо было ногу отнять.
— Просил.
Угроза нападения миновала, но офицер велел больше не оставлять медицинские телеги без прикрытия. Михаил получил право командовать несколькими лазаретными служителями на переходе. Чина это не давало, ответственности — достаточно.
Летом он впервые увидел павловских гренадер в старых высоких шапках, пробитых и помятых в прежних боях. Некоторые шапки выглядели так, будто их следовало давно выбросить. Старослужащий из соседней части рассказал, что государь приказал оставить их в том виде, в каком полк вышел из сражения: в память о храбрости.
— Вот это отличие, — сказал молодой азовец. — Дырка на голове.
— Не дырка, а честь, — поправил Бессонов.
— А честь от дождя защищает?
— Дождь задержит шинель. Честь спасает от забытья.
Михаил вспомнил полотнища, сорванные у Аустерлица, и людей, которые спорили о том, сколько знамён погибло. Шапка с пулевой вмятиной была неудобна, тяжела и понятна. Её не требовалось объяснять архивом.
Позднее, уже в 1809 году, на многих таких шапках появятся именные медные таблички с фамилиями тех, кто вынес их с поля. Пока же приказ был свеж, а легенда рождалась прямо у костра. Один солдат уверял, будто государь велел сохранить каждую дыру; другой — что повреждения запрещено даже чистить; третий добавлял, что павловцы теперь специально подставляют шапки под пули. Последнее было явной выдумкой и поэтому запомнилось лучше прочего.
В августе Михаил снова прошёл освидетельствование. Строевой офицер заставил его маршировать, поворачиваться и сделать несколько выпадов штыком. Хромота проявлялась после усталости, плечи оставались на разной высоте, однако прежнего уродливого шага уже не было.
— Для первой шеренги рост велик, — сказал офицер.
— Там и раньше стоял.
— Раньше тебя не видел.
— Зато француз видел.
Щеглов кашлянул, скрывая улыбку.
Руднев предложил оставить Михаила при лазарете. Начальство решило иначе: признать способным к строевой службе с употреблением при хозяйственных надобностях по усмотрению ротного командира. Такая формулировка позволяла ставить его и в ряд, и к котлу, и к повозкам.
Михаил получил обратно обычный комплект и место в строю на учебных занятиях. Ружьё за месяцы не стало легче. Приёмы помнились, но тело изменило равновесие, поэтому движения пришлось переучивать. Щеглов гонял его без жалости.
— Ты не новичок. Новичку я бы объяснял.
— А мне?
— Тебе стыдно должно быть.
Стыд оказался действенным педагогическим средством. Через неделю Михаил снова заряжал в положенном темпе. На стрельбе пули ложились теснее прежнего: зрение стало острее или рука спокойнее.
Спуск он нажимал между ударами сердца, хотя не помнил, кто научил его этому в прошлой жизни. Возможно, никто. Некоторые навыки возникали как вывод из множества забытых картинок.
Осень принесла холодные дожди. Вода в Каллавеси темнела, берега покрывались жёлтым лесом. Передвижение на лодках становилось опаснее, сухари плесневели, сапоги не просыхали. Лазарет заполнили не раненые, а больные горячкой и желудочными недугами.
Михаил настоял, чтобы питьевую воду брали дальше от места, где стирали бельё и поили лошадей. Выкопал вместе с санитарами канаву для стока, перенёс отхожее место ниже по склону. Сначала солдаты ругались, затем число страдающих животом действительно уменьшилось.
— Докажи, — сказал Руднев, повторяя старый спор.
Михаил предъявил ведомость.
В ней было слишком мало
