стены. Когда заговорила артиллерия, птицы поднялись с лугов общей тёмной стаей и исчезли к северу.
Михаилу велели ехать, однако одна телега застряла в размокшей низине. В ней лежали четверо раненых и мальчишка-барабанщик с обожжённым лицом. Возница бил лошадей, колёса уходили глубже.
— Разгружать! — крикнул Михаил.
— Куда? Француз сзади!
Он слез. Правая нога сразу отозвалась болью. Палку Михаил сунул под край колеса, навалился плечом и почувствовал, как что-то внутри голени тянется, будто плохо связанная проволока.
— Камни под колесо. Не стойте!
Двое ходячих раненых и санитар начали подкладывать доски. Возница перестал хлестать лошадей и взял их под уздцы. После третьего рывка телега выскочила из грязи, едва не сбив Михаила.
До следующей остановки он ехал молча. Руднев снял разрезанный сапог, ощупал ногу и нахмурился.
— Если сломал повторно, я тебя задушу.
— Это не врачебно.
— Зато окончательно.
Перелома не было. Распухшая голень выглядела страшнее февральской раны, но к утру отёк заметно уменьшился. Алексей Матвеевич сравнил обе ноги, несколько раз провёл пальцами вдоль кости.
— Она стала ровнее.
— Это из-за телеги?
— Кости от неё не выпрямляются. Они ломаются.
— Наверное, раньше отёк мешал увидеть?
— Возможно.
Лекарь произнёс это слово без убеждения и сделал запись в тетради.
Отступление после Фридланда продолжалось. Михаил снова ехал среди медицинского имущества и замечал признаки большого поражения: брошенные котлы, разорванные ремни, солдат без ружей, штабного чиновника, который вёз два сундука и ни одного раненого. Однако армия не исчезла. Части собирались за рекой, выставляли караулы, делили хлеб и подсчитывали людей.
Поражение оказалось не концом света, а новой ведомостью.
О мире заговорили прежде, чем рядовые узнали его условия. Рассказывали, будто императоры встретятся посреди Немана на плоту, чтобы ни один не ступил на землю другого. Одни уверяли, что Александр Павлович обманет Бонапарта; другие — что французский император уже стал русским союзником; третьи полагали всё выдумкой маркитантов, желавших поднять цену на водку.
Михаил помнил картинку из школьного учебника: два государя в нарядных мундирах, павильон на реке и слово «Тильзит». Дата всплывала хуже — июль, начало месяца по новому счёту. Он знал итог лишь грубо: временный союз с Наполеоном, континентальная блокада, унижение Пруссии и неизбежность следующей войны.
Знание не давало пользы. Предупредить царя он не мог, изменить договор — тем более.
Тем временем 25 июня по старому стилю, 7 июля по принятому во Франции календарю, Александр I и Наполеон действительно встретились на плоту посреди Немана. В украшенном павильоне решалась судьба государств, а в госпитальном лагере Руднев спорил с комиссариатом из-за двух бочонков уксуса и чистых простыней. Бумага о мире ещё не была подписана, но вчерашним противникам уже предстояло изображать союзников.
— Значит, француз теперь друг? — спросил Тимофей, снова заглянувший к госпиталю.
— Государев друг, — ответил Бессонов, пришедший вместе с ним. — До нас такая дружба долго идёт.
— А стрелять в него нельзя?
— Без приказа вообще ни в кого нельзя. Даже если очень хочется.
— Удобный закон.
— Для начальства — чрезвычайно.
Старый солдат осмотрел Михаила, ткнул пальцем в палку и удовлетворённо кивнул.
— Говорил, догонишь.
— Пока только телегу.
— Полк тоже не бегает. Он марширует. Это медленнее и требует больше ругани.
Щеглов передал через них решение ротного начальства: если врач признает Андреева годным хотя бы к нестроевой службе, его примут обратно в полковой обоз. Грамотный, умеющий считать и не боящийся крови солдат был редкостью. Когда нога укрепится, можно будет решать дальше.
Предложение пришлось Михаилу дороже повышения.
Комиссия собралась через десять дней после объявления перемирия. Теперь в комнате было жарко, мухи садились на чернила, а старший врач больше интересовался освобождением госпиталя, чем философией человеческой походки.
Михаил прошёл от двери к столу без костыля. Хромота бросалась в глаза: правую ногу он выносил дугой, плечо опускал, таз перекашивало. Затем присел, держась за спинку стула, и разогнулся.
— Строевую службу нести не может, — заключил старший врач. — В походе отстанет.
— При обозе не отстанет, — возразил Руднев.
— До первого дурного дня.
— Он уже пережил несколько.
Офицер спросил, может ли солдат заряжать ружьё. Михаил показал. Движения рук сохранились, но стойка получилась нелепой. Правую пятку он не мог поставить полностью, поэтому корпус уходил назад.
— А стрелять?
— Попаду.
— Все говорят.
Во дворе поставили доску на сорок саженей. Михаил сделал три выстрела из старого мушкета: одна пуля ушла мимо, две вошли в доску. Для выздоравливающего хватило.
В заключении написали: «К строевой службе временно неспособен, при полковом обозе и лазарете употреблён быть может, с повторным освидетельствованием». Слово «временно» Руднев подчеркнул, словно выиграл сражение.
Возвращение в Азовский полк произошло без музыки. Горбунов обнял Михаила, затем немедленно предъявил расчёт его артельной доли. Щеглов осмотрел с головы до ног и спросил:
— Бегать можешь?
— Нет.
— Значит, от работы не убежишь.
Тимофей уступил ему место у костра. Бессонов подарил кусок кожи, чтобы сапожник сделал вкладку под пятку. Остальные здоровались, отпускали шутки и старались не смотреть на уродливую голень слишком долго.
Военный мир вернул Михаила в своё течение. Утром он принимал у фурштатских муку и крупу, днём помогал лекарю, вечером переписывал списки. Ружьё оставалось при нём, но в строй не ставили. Жалованье шло по прежнему окладу, артельные вычеты тоже никуда не исчезли. Империя признавала его достаточно больным, чтобы не маршировать, и достаточно здоровым, чтобы платить за котёл.
Сапожник Копылов смастерил высокую стельку, выровнявшую шаг. Она натирала пятку, потом промялась. Через месяц потребовалась новая — ниже прежней.
— Кожа уселась, — сказал мастер.
— Дай обе.
Михаил приложил старую вкладку к новой. Разница составляла почти палец.
— Может, я её стоптал.
— Так быстро сапог стаптывает только лошадь, — проворчал Копылов. — А ты хотя и велик, но хвоста не имеешь.
Руднев измерил ноги шнуром. Правая оставалась короче, однако уже не настолько, как после госпиталя. Врач проверил колено, заставил несколько раз согнуть стопу.
— Костная мозоль перестраивается, — сказал он наконец. — Такое бывает.
— Насколько быстро?
— Не настолько.
— Значит, ошиблись раньше.
— Возможно.
Опять это удобное слово. За ним можно было спрятать невозможное, пока оно не накопилось.
Михаил чувствовал процесс иначе. В глубине голени появлялся тупой зуд, особенно ночью. Иногда его будила боль, похожая на медленное давление изнутри. После таких ночей хотелось мяса, молока, сыра — любой еды, в которой память распознавала белок и минералы. Полковой котёл не советовался с требованиями симбионта. Приходилось менять часть хлеба на яйца, покупать творог у местных и просить Горбунова оставлять ему хрящи и кости из общего варева.
— Станешь есть как собака, — заметил Тимофей.
— Собака выбрала бы мясо.
— Хорошая собака знает своё
