устроили в хозяйственном сарае на краю селения. Толстые бревенчатые стены защищали от ветра, но не удерживали тепло: широкие ворота постоянно открывали для новых раненых. Пол устлали соломой, быстро потемневшей от талого снега и крови. В двух железных жаровнях тлели угли; дым тянулся под стропилами, щипал глаза и смешивался с запахом уксуса, мокрой шерсти и человеческого тела. За стеной метель то стихала, то снова с силой била в доски.
Инструменты лежали на полотне у фонаря. Металл остывал так быстро, что служитель грел рукояти у жаровни и вытирал насухо. Вода в вёдрах покрывалась тонкой плёнкой льда. Руднев работал в закатанных рукавах, хотя от дыхания у него белела борода.
Имелись водка, опиумные средства, чужие руки и предел, за которым сознание само выключало боль. Михаил достигал его несколько раз, но каждый раз возвращался от нового движения инструмента.
— Кость держи! — сказал Руднев.
Фельдшер фиксировал голень выше повреждения. Лекарь извлекал щепки, кусочки сукна, дерево от разбитого патронного ящика. Некоторые костные осколки лежали свободно, другие оставались связаны тканями. Удалить всё означало сделать разрыв ещё больше; оставить грязь — пригласить заражение.
Михаил слышал их спор как разговор под водой.
— Этот тоже?
— Нет. На нём питание.
— Алексей Матвеевич, край рваный.
— Сравняем.
Инструмент коснулся кости. Свет исчез.
В следующий раз Михаил открыл глаза, когда Руднев сопоставлял отломки. Нога была вытянута, стопу удерживали прямо. По телу прокатывались судороги.
— Не отнимать, — повторил он.
— Уже поздно передумывать, — ответил лекарь. — Молчи.
Рану промыли, доступное кровотечение остановили, края не стали закрывать наглухо. На голень наложили полотно, мягкие прокладки и лубки. Шины связывали конечность, но не могли вернуть отсутствующую ткань.
— Всё, — сказал Руднев.
Это «всё» не означало окончания.
Михаила перенесли в холодное помещение рядом с десятками раненых. Некоторым уже сделали ампутацию; культи кровили под повязками, люди просили воды, матерей и смерти. Воздух был тяжёлым от испражнений, пота, дыма и сладковатого запаха крови.
Тимофей сел рядом.
— Живой?
— Пока.
— Ремень насквозь прокусил.
Михаил попробовал улыбнуться, но челюсть не слушалась.
— Марилин платок?
Тимофей показал окровавленную ткань на руке.
— Тоже насквозь. Жениться теперь обязан, иначе зря испортил.
Шутка удержала их несколько секунд. Потом Михаил начал дрожать.
Симбионт включился не светом и не голосом. Сердце замедлилось, жажда стала мучительной, а голод превратился в боль сильнее раны. Всё тело требовало материала.
— Бульон.
— Нет сейчас.
— Еда.
— Воду дам.
Михаил схватил Тимофея за руку.
— Найди. Мясо, кашу, что угодно.
— Тебя вырвет.
— Найди.
Тимофей ушёл и вернулся с кружкой жидкого отвара, который Горбунов сварил для раненых. Михаил пил маленькими глотками, как велел Руднев, хотя хотелось залить всё сразу. Через четверть часа попросил ещё.
— Лекарь запретил.
— Он запретил много?
— Умирать.
— Тогда корми.
Вторую кружку Тимофей дал после спора. Третью принёс сам Руднев.
— Если желудок остановится, пользы не будет.
— Не остановится.
— Опять знаешь?
— Чувствую.
Алексей Матвеевич держал кружку, пока Михаил пил.
— Посмотрим, сколько стоит твоё чувство.
Первая ночь прошла в бреду. Михаил возвращался в ковидную палату, где ему пилили ногу, чтобы освободить место для аппарата. Красные цифры падали, Платон стучал ложкой по котлу, Аксинья звала детей из горящей избы. Иногда он просыпался и видел Тимофея, менявшего воду.
К утру началась лихорадка.
Руднев снял повязку. Ткани вокруг раны были красными и отёкшими, но не почернели. Кровь просачивалась умеренно, запах оставался обычным для свежего повреждения.
— Рано радоваться, — сказал лекарь.
— Я не радуюсь.
— Хорошо. Силы сбережёшь.
Он проверил чувствительность стопы. Пальцы двигались слабо, но двигались. Артерия ниже раны сохраняла пульс.
— Сегодня не режем.
Эту фразу Михаил услышал как отсрочку казни.
Вокруг умирали. Раненый слева, потерявший руку, разговаривал до полудня, затем замолчал и к вечеру остыл. Молодому французу справа ампутировали ногу русские лекари; он не понимал слов, однако боль была общим языком. На третьи сутки у него началась горячка.
Руднев сортировал людей снова и снова. Часть отправляли в тыл, тех, кому требовались постоянные перевязки, оставляли. Поле боя не дало победителя, но обе армии потеряли тысячи; в лазарете ничья выглядела одинаково с поражением.
Михаил спрашивал о полке.
— Стоит, — отвечал Тимофей.
— Щеглов?
— Плечо пробито, кость цела.
— Бессонов?
— Ругается.
— Горбунов?
— Котёл нашёл.
Пока эти люди существовали, мир не распадался полностью.
На третью ночь боль изменилась. Она ушла из кожи глубже, в кость, и стала пульсирующей. Михаилу казалось, что внутри голени кто-то двигает обломки. Он кричал, требовал ослабить шины и пытался сорвать повязку.
Тимофей навалился сверху.
— Не трогай!
— Давит!
Руднев пришёл сонный, осмотрел пальцы и ослабил один виток.
— Отёк. Не чудо.
— Там шевелится.
— Кость не умеет шевелиться сама.
— Моя умеет.
Лекарь дал средство с опием. Михаил провалился в тяжёлый сон, но боль продолжала существовать отдельно.
Утром температура снизилась.
Руднев измерял её рукой и по состоянию, не имея привычного Михаилу электронного термометра. Лицо лекаря впервые выразило удивление.
— На второй-третий день должно стать хуже.
— Значит, будет завтра.
— Не приглашай.
Рана очищалась быстрее ожидаемого. Отделяемое оставалось, однако признаки гнилостного заражения не появлялись. Края начали покрываться здоровой тканью. Алексей Матвеевич ежедневно искал запах, изменение цвета, холод стопы и распространение воспаления.
— Если увидите, будете резать? — спросил Тимофей.
— Да.
— А он позволит?
— Тогда его согласие перестанет иметь значение.
Михаил слышал и не возражал. Их договор был именно таким: ограниченный шанс, а не обещание сохранить ногу ценой жизни.
На пятые сутки он съел столько каши, сколько полагалось троим. Горбунов ругался, но приносил добавку.
— Артель разоришь.
— Запиши долг.
— До конца службы не выплатишь.
— Двадцать два года осталось.
Слова прозвучали почти оптимистично. Чтобы задолжать кашу на двадцать два года, требовалось выжить.
Бессонов пришёл с рукой на перевязи. Плечо у него не было ранено; он получил ушиб и использовал полотно, чтобы не назначили на тяжёлую работу.
Руднев снял повязь и выгнал его из лазарета.
— Мошенник.
— Берегусь для государя.
— Государь переживёт без твоего плеча.
Перед уходом Бессонов наклонился к Михаилу.
— Полк говорит, ты ногу отстоял.
— Пока только лежу.
— Это тоже служба. Не всякий выдержит.
Он оставил кусок сала. Симбионт принял жир так жадно, что Михаила затошнило от собственной животности.
К концу недели Руднев перестал ежедневно готовиться к ампутации. Инструменты всё ещё лежали рядом, однако вопрос переместился от «когда резать» к «как удержать кости». Голень оставалась нестабильной, рана закрывалась вокруг сложного перелома.
— Слишком быстро, — сказал лекарь.
— Уже слышал.
— Мягкие ткани затягиваются прежде, чем я уверен в положении отломков. Если закроются криво, придётся снова открывать.
— Откройте сейчас.
— Ты предлагаешь мне повторить то, что едва пережил?
— Предлагаю не оставить
