настоящим поэтом, одним из пионеров творчески принципиального, революционного театра, театра большого общественного дыхания. Театра — организатора и воспитателя народных масс. Константин Александрович никогда не стремился «казаться», он всегда «был». Был безотказным до конца. Рассвирепевшим до конца. Добрым до конца. Никаких половинок. И все страстно, из глубины большого расточительного сердца. Я помню приезд Коршевского театра на гастроли в Тбилиси. Еще задолго до конечной цели, на станции Баланджары, встретили нас Константин Александрович и его друзья. Музыканты с национальными инструментами вошли в наши вагоны, танцоры плясали в узких проходах вагона, а женщины потчевали нас вином, наливая его из бурдюков в традиционный рог. Это было драгоценное внимание, и это был великолепный импровизированный театр. Так могут встречать только актеры — актеров.
Вот передо мной коричневая фотография — на меня смотрят чистые, умные бездонные глаза Константина Александровича. На обороте драгоценная надпися «Боба! Не сомневайтесь в моей сердечной привязанности к Вам. Я хочу, чтобы Вы на сцене завоевали себе скорее то, что справедливо заслуживаете. ». Эта надпись датирована 1931 годом. Сколько лет прошло, а я и сейчас, вспоминая о К. А. Марджанове, слышу его голос, ощущаю физически его бурлящую клокочущую сущность.
...Высадив по пути поэта Василия Каменского и директора Малого театра С. Амаглобели, машина направилась к дому № 12 по Брюсовскому переулку. Сидевший рядом с Марджановым режиссер С. Челидзе сказала «Приехали». Марджанов не откликнулся. Он был мертв. Никто не видел, схватился ли он за сердце, искривилось ли его лицо гримасой. А утром мы узнали, что оборвалась жизнь замечательного человека.
Finita la commedia
«Какие нервные дни наступают в театре. Я не рискую задать вопрос Николаю Мариусовичу впрямую. Но он в мерлехлюндии. И Елена Митрофановна молчит. Почему-то вводятся в старые пьесы Н. Н. Соснин, А. Е. Хохлов. Мне на днях намекнул В. О. Топорков, что Николай Мариусович уходит в МХАТ. Говорят о давнишнем желании уйти — ссоры с Анной Никитичной Фурмановой, нынешним директором театра. Что будет, если он и впрямь уйдет. Ведь в театре начинает быть интересно… А там и 50-летие… Говорят, что уже есть юбилейный комитет…». Эту выдержку из моего письма жене, адресованного в Сочи, я позволил себе привести сейчас, так как именно в те дни я узнал, что Н. М. Радин уходит в Малый театр. Корш без Радина! Без этого неповторимого артиста.
После ухода Николая Мариусовича тяготы руководства принял на себя Леонид Андреевич Волков. Он был знаком с нашим театром по прошлым встречам.
За дело он принялся рьяно и ответственно. Но дух Николая Мариусовича, манера его игры, своеобразие его устремления, его творческая вера, к сожалению, постепенно испарялись, и это огорчало. Исчезло не только украшение, а существо. А соединение Радина с Волковым могло бы вывести театр на великолепные просторы.
В моей актерской жизни наступили безоблачные дни. Если не считать только что происшедшее — уход Н. М. Радина, то лучшего и желать нельзя. Несколько удачных ролей. В газетах много хороших и очень хороших отзывов о «Бесприданнице». И сам я чувствую, как крепнут мои актерские крылья, взмахи их становятся все увереннее и сильнее. Меня радует, что я, вопреки ненасытному аппетиту вызывать смех, отказывался от возможности «быть угодным» зрителю. Радует, что теперь мне важнее добиться раскрытия человеческих качеств, важнее «удивить» зрителя благородством человека, которого все стремятся унизить. И этим благородством унизить унизителей. Это мне, по отзывам многих, удавалось. И это сулило мне в грядущем счастье.
Всякие события подготовляются. Штиль вовсе не гарантирует от бури. Часто он ее предвещает. После нескольких удачных спектаклей в театре у всех было приподнятое настроение. Но однажды — поневоле станешь суеверным — директор театра А. В. Покровский призвал труппу в фойе и объявил о «точке зрения» Главискусства: ликвидации театра бывш. Корша.
Все оцепенели, как в шоке.
В кабинете секретаря ВЦИКа А. С. Енукндзе нас убеждали понять всю необходимость ликвидации Московского драматического театра бывш. Корша. Нас успокаивали: труппа будет распределена по театрам Москвы. Никто не останется без работы. Мы молча, все еще потерянные, слушали эти слова. Глядя на говорившего, я следил за его руками. Пальцы теребили какой-то блестящий предмет. Я слушал медленно произносимые убеждающие слова и неотрывно следил за блестящим предметом. Пальцы задвигались медленнее и наконец остановились: они держали государственную печать.
— Успокойте труппу, — продолжал говоривший,— ни один человек не останется без дела, у всех будет работа.
Он отложил печать в сторону и добавил:
— Марию Михайловну, Попову, Кторова и Петкера приглашают в Художественный театр. Константин Сергеевич одобрил эти кандидатуры,— заключил Авель Софронович и, вставая, дал нам понять об окончании аудиенции.
Я был ошеломлен. Огорчение и радость боролись, побеждали друг друга, исчезали и снова всплывали. Возникающую гордость стремительно сокрушала обида за уходящее, близкое, обжитое. Обида сменялась розовыми мечтами. Мы жили дружно в стенах, высушенный темпераментом коршевских старожилов. Мы не были объединены большой творческой идеей — это огорчало. Но были в пути, наши глаза были устремлены к горизонту — это разрушалось теперь. Мы, приглашенные в МХАТ, сознавали, какую высокую честь нам оказали Но что-то будет? Возникал страх, боязнь копошилась в сумбурных мыслях.
Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина считала, что ее сердцу ближе Малый театр, и изъявила желание быть в нем. Каким тоскливым было расставание с милыми сердцу людьми. Казалось, уходила почва из-под ног. Были и слезы.
Мы, будущие мхатовцы, понимали, что характер работы в Художественном театре будет совершенно иным, чем прежде,— это нас тревожило, как все неизведанное, но уже мобилизовало наши силы, наши души.
«...Театр Корша, ныне Московский драматический театр, бывший Корш был хорошо известен мелкобуржуазным слоям либеральной интеллигенции дореволюционной Москвы.
Спрятавшийся в узком переулке, отгородившийся с одной стороны церковью, с другой многоэтажным домом, театр бывший Корш жил обособленной жизнью. И еще недавно ватные старички и пронафталиненные старушки из числа бывших «душой» и «телом» отдыхали в этом театре. Чисто мещанский уют, пьесы, бесконечно далекие от сегодняшнего дня, прежние знакомые лица — хотя бы на несколько часов переносили живые трупы в милое их сердцу прошлое.
На смену старым хозяевам пришел новый рабочий зритель. «Мадам Сан-Жен», «Дети Ванюшина», «Дни нашей жизни» и им подобные пьесы не трогали и не волновали. Он требовал своего репертуара…»
Театр бывш. Корша, увы, не имеет своей истории. О нем не найдешь специальных театроведческих исследований. Но когда-нибудь историки сделают попытку проанализировать развитие этого театра. Итак, у театра была почти пятидесятилетняя дата существования, и, не имея истории,
