отыскивая для себя скетчи, мы старались находить такие, в которых все содержание заключалось бы в самом действии, которые не требовали никаких пояснительных слов «от автора». Это придавало всему происходящему легкость, изящество и сразу же овладевало вниманием зрителя, не мучая его переключениями с «театра» на «комментарий».
Репертуар наш разрастался. Наиболее удачными явились скетчи «Достойный кандидат» Р. Рубинштейна, «Дама под вуалью», «Редкая скрипка», в которой рояль и «перевоплощался» и выступал в своей основной роли музыканта.
В 1947 году я получил приглашение во вновь образованную Всесоюзную студию эстрадного искусства. Мне было предложено художественное руководство этим учебным заведением. И я с радостью взялся за эту работу: накопившийся опыт и размышления требовали проверки в спорах, проверки на опыте других.
Я взялся за это дело, многому наученный за пятнадцать лет пребывания в Художественном театре. Я приобрел в этом театре главное: сознательное отношение к мастерству актера, умение понимать сущность этого мастерства и его истоки.
В студии было несколько отделений. Я пригласил актеров с педагогическим талантом — О. Н. Андровскую, П. У. Татаринова, опытного эстрадного режиссера П. И. Ильина, В. Д. Ушакова — преподавателя акробатики, мхатовского артиста, исключительно изобретательного выдумщика Н. П. Ларина.
Я стремился, как ни покажется это странным, поставить дело на строгий, академический лад. Мне хотелось, чтобы эта фабрика веселья и хорошего настроения была серьезным и ответственным «учреждением». Я мечтал, чтобы эта студия стала настоящей школой эстрадных артистов.
Выдумка и изобретательность поощрялись у нас больше всего. На акробатическом отделении в основу одного из номеров мы рискнули положить чеховский рассказ «Беззащитное существо». Что тут может быть общего — Чехов и акробатика? Но получилось неожиданно и остроумно. Дотошная госпожа Мерчуткина в своей назойливости садилась в буквальном смысле слова на голову и на плечи несчастному чиновнику. Он не мог сбросить ее с себя ни каскадами, ни сальто. Она брала его приступом. Эти приемы очень соответствовали характеру госпожи Мерчуткиной, и номер наших студийцев Н. Дюкиной и А. Горячева долго существовал на эстраде.
Нам хотелось находить все новые и новые эстрадные жанры. Ведь часто и справедливо раздаются жалобы на однообразие эстрадных концертов. Мы увлеченно искали, изобретали, модернизировали. И кое-что нам сделать удалось.
Мне думается, что многие из тех, кто был в те годы в студии — Г. Великанова, Эмиль Радов, Н. Глазкова,— тепло вспоминают об этом времени, проведенном в поисках нового.
Как все на свете, студия распалась, а потом снова возникла — наверно, в другом качестве — и где-то существует и сейчас.
Этот опыт руководства был у меня не первым. Еще до войны, в 1939 году, я руководил Московским театром эстрады и миниатюр. Он помещался тогда на улице Горького в здании, где сейчас играет театр имени Ермоловой.
Это был очень привлекательный театр, в нем можно было демонстрировать самые разные эстрадные формы. Здесь я встретился с великолепными артистами Ринои Зеленой, Л. Домогацкой и Н. Тоддесом, М. Мироновой и А. Менакером, Аркадием Райкиным, Борисом Бельским.
Тогда все еще очень молодые, они обладали необходимой для такого театра особенностью — остро чувствовали слово, умели посылать репризное слово в зрительный зал без крика, не навязчиво, но по-снайперски точно.
Я очень любил этот театр. Война оборвала его существование, разбросав его артистов.
Мои связи с эстрадой не прекращаются и по сегодняшний день. Думаю, что, пока будут во мне силы и не иссякнет фантазия, я не расстанусь с эстрадой по доброй своей воле.
Вот какая смешная вещь: я совсем недавно был на его семидесятилетии. Утесову — семьдесят! Да подите вы… Этого не может быть. Семьдесят лет — это совсем не вяжется с непрерывным кипением. Он никогда не бывает рядом с искусством, он всегда в нем, в своем, утесовском.
Никогда, даже в самые молодые годы, я не чувствовал, что он старше меня. Он действительно очень молодой человек.
Только таким я и знаю, и помню, и воспринимаю его. Нет, мы не перезваниваемся ежедневно, я не выступаю с ним на концертах, но я всегда думаю о нем с радостной улыбкой.
У каждого артиста есть рассказы и сценки для дома, для стола, для гостей.
Леонид Осипович буквально начинен ими. Есть и у нас с ним любимые дуэтные сценки, их, наверно, хватит на целый вечер — эта разнообразная программа составлена из импровизированных рассказов, бесед и диалогов. В молодости мы с удовольствием играли их за чайным, а иногда и не совсем чайным столом.
Меня поражает невероятная фантазия и многогранность сюжетов, подсмотренных Леонидом Осиповичем в жизни. Иногда он облекает их в литературную форму. Как-то летом я слушал его новеллы — они были напечатаны,— да ведь они просто прелестны!
Мы порой дурачились, но это не просто дурашливые вещи. Я потом часто задумывался: как они рождаются, откуда они выливаются, эти утесовские эстрадные блестки. Специально придумать такое часто просто невозможно. Вот так они и рождаются, во время милых встреч от искусства «для себя», для гостей — kleine Kunst! — обогащающего душу артиста маленького искусства, из которого может вырасти и большое, настоящее, для всех.
От живого глаза собеседника, от его непосредственной реакции рождаются фразы и жесты, выразительность которых из вечера в вечер оттачивается до крылатости.
В галактике эстрады Утесов — ярчайшая звезда.
С Михаилом Михайловичем Климовым была у нас игра. Она началась случайно, но продолжалась несколько лет. Несколько лет мы жили с ним… в диалоге.
Встречаясь, мы, вместо того чтобы обменяться новостями личной жизни, заводили странный для непосвященных разговор. Мы сами словно бы отходили куда-то в тень, а наше место занимали другие персонажи, иногда персонажи этих диалогов менялись, а некоторые упорно не покидали нас.
Дольше других жили в нас два образа. Он — Климов — важный барин, я — девушка не очень высоконравственных стремлений. Сначала она была безымянной, и барин обращался к ней просто «ты». Но однажды у нее возникло имя — Зося. Эта Зося приехала в Москву откуда-то с юга.
Наши, вернее, их разговоры велись на самые разные образные темы и могли продолжаться бесконечно долго!
Едва увидев меня, Михаил Михайлович сейчас же включался в игру:
— Ну, здравствуй, Зося. Как твои дела?
— Здравствуйте, Михаил Михайлович, что же дела...
Этот диалог мы могли вести часами к обоюдному удовольствию. Фантазия работала безотказно. Зося попадала у меня в самые невероятные положения, подробности и перипетии, которые возникали тут же, во время беседы, навеянные событиями дня и личной жизни. В образе
