торжественным, и я боялся, что дам согласие. Я напомнил о разговоре во ВЦИКе, и Дальцев отнесся к этому серьезно, сказав, что подождет моего ответа. Я был благодарен.
Но вот наступил долгожданный день. Раздался телефонный звонок, и я услышал: «Вас завтра приглашает заведующий художественной частью МХАТа Сахновский».
Можно представить, как я провел эти сутки. Я никогда не был за кулисами этого театра, но знал, хотя и приблизительно, их атмосферу.
Когда приходилось обращаться к администратору с просьбой посмотреть спектакль, бывало даже получая отказ, я ощущал какую-то необычность в обращении — вежливость, корректность. А ведь это только часть театра. Его визитная карточка. Я отчетливо вижу е окошечке администраторской конторы доброго С. А. Трубникова, вспоминаю гостеприимное радушие и внимательную улыбку приветливого Ф. Н. Михальского. Кто это? Администраторы? — Нет, это гостеприимные хозяева для публики, и это заботливые и оберегающие опекуны коллектива. А что же скрывается за администраторским окошечком?..
И вот я в театре, ступаю по ковровым дорожкам, расстеленным повсюду, так что моих шагов не слышно. Тихо переговариваются капельдинеры. Я хожу по фойе и в ожидании вызова всматриваюсь в портреты актеров, развешанные по стенам.
Сахновский принял меня радушно и сообщил, что К. С. Станиславский утвердил мою кандидатуру. И мне предложено вступить в труппу Художественного театра. Затем он повел меня за кулисы, на сцену. И всюду чувствовался какой-то озаренный мудростью покой, умиротворение.
Я был так взволнован этим первым приобщением к жизни театра, что никак не мог сосредоточиться.
В накуренном кабинете, в серо-синем тумане сидел Евгений Васильевич Калужский, заведующий Режиссерским управлением Художественного театра. Приветливо усадив меня в кресло, он сказал, что сейчас придут «ваши друзья Вера Николаевна Попова и Анатолий Петрович Кторов». Мне стало немного легче. Конечно, Евгений Васильевич прекрасно понимал, что вхождение в Художественный театр для артиста — волнующее событие, и не пытался развеять это ощущение.
Этого и не надо было делать. К событиям следует подходить без обычного мерила каждодневности! Пришли Попова и Кторов, и мы вместе отправились осматривать кулисные, репетиционные и другие заповедные для нас места.
Евгений Васильевич был прекрасным гидом. Объяснял он все с добрым сердцем, и его понимающие глаза улыбались. Если тебе, мой дорогой читатель, не скучно с нами, то пойдем вместе, и ты приобщишься к романтике театральных кулис. Мы идем под сценой, по утишающей шаги зеленой ковровой дорожке. По лестнице мы пришли в зал «К. О.» Такое название появилось со времени начала репетиций «Комической оперы», вылившейся потом в Музыкальный театр имени Вл. И. Немировича-Данченко. Далее осматриваем «Нов. Реп. Пом.» (так называется новое репетиционное помещение). Здесь витает и витал дух творчества, теоретических гипотез, споров, чтений и всего того, что отсчитывает пульс сердца театра. Чайный буфет — стены его обиты циновками; за стойкой с большим самоваром — А. А. Прокофьев, когда-то хозяин театрального буфета, теперь его заведующий. «Старики» уважают Алексея Александровича за его неизменную заботу, расположение и распорядительность в голодные и тяжелые времена.
Здесь в буфете встречаем старых знакомых и представлямся новым. На нас смотрят. Нас обсуждают. Вот за чашечкой кофе Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Нас подводят к ней и представляют. «В добрый час»,— говорит она, а подошедший Василий Иванович Качалов предлагает посидеть с ним. Но все это праздник только для нас, а сегодня обыкновенный деловой, рабочий день, сейчас все разойдутся по репетиционным помещениям, заполнятся «К. О.» и «Нов. Реп. Пом.».
Как интересно, я, актер Коршевского театра, театра по-своему тоже знаменитого, без методологии, но с удивительной труппой, театра, из которого Станиславский взял к себе многих, хоть и говорил часто, критикуя чуждое Художественному театру: «Это Корш»,— театра тоже своеобразной вершины театрального искусства, я, актер этого театра, уже опытный, много игравший, постигший тайны актерского искусства, сегодня не просто меняю театр на театр, сегодня я вступаю в необыкновенный, овеянный легендами храм.
Я в труппе Художественного театра! Даже как-то не верилось. Не сон ли это? Ведь эти ласковые глаза капельдинеров П. П. Морозова, И. И. Дмитриева, горящая «дежурка», вокализы, доносящиеся из-за кулис,— всё, всё, и пожатия рук, и зеленые дорожки, и даже новые запахи, вся эта особая атмосфера — это не просто театр, это место эстетических устремлений, начинающаяся новая жизнь.
Итак, 1 февраля 1933 года — дата вступления в Художественный театр, дата, которая значится в моей трудовой книжке и в сердце.
Сейчас я пишу книгу, пробыв в этом театре много — десятки лет. Но и сегодня, словно бы проходя пропилеями Художественного театра, я не могу не остановиться у его портала, где как бы высятся две монументальные фигуры — Константина Сергеевича Станиславского и Владимира Ивановича Немировича-Данченко, не остановиться и не рассказать о них то, что я знаю, хотя это и собьет хронологическую стройность моего пути.
Едва ли найдется такой художник или писатель, который создал бы всеобъемлющие образы Станиславского и Немировича-Данченко. То, что запечатлено в мемуарной литературе современников, лишь фрагменты, эскизы к их полным портретам. Будут ли они когда-нибудь созданы, настоящие портреты этих необыкновенных людей, — не знаю. Я даже не знаю, возможно ли это: слишком сложными они были людьми. Но стремиться к этому надо. И надо, чтобы те, кто хоть как-то соприкасался в своей жизни с Константином Сергеевичем и Владимиром Ивановичем, закрепили на бумаге своп впечатления я наблюдения. Так, по круппцам, мы приблизимся к их истинному образу.
Если мой скромный труд внесет хотя бы самый хиленький штрих в этот коллективный портрет — я буду счастлив.
Пять этюдов о Станиславском
У ЗАПОВЕДНЫХ ДВЕРЕЙ
В одно воскресное утро я проходил мимо МХАТ. Папа вел за руку маленького мальчика того возраста, когда у детей возникают неодолимые вопросы: «почему?» » Мальчик спросил, указывая на театральную витрину: «А это что?» «Театр,— ответил папа,— я буду водить тебя в Художественный театр как можно чаще». «Почему?» — повторял настойчиво мальчик. «Я хочу, чтобы, когда ты вырастешь, у тебя была хорошая память о…»
Я не мог дослушать. Воскресный людской поток разъединил нас.
Это не эпиграф. Это случайно подслушанная уличная мимолетно донесшаяся беседа.
...В узком коридоре кулис Московского художественного театра — артистическая уборная Константина Сергеевича. Над дверью маленькая табличка: «К. С. Станиславскiй». Вот это «i» свидетельствует о давности.
Я приглашаю вас всех сюда; и тех, кто ежедневно проходит мимо заповедных дверей, сделав это, к сожалению, привычным, и тех, кто проходит трепетно, и вас, кто здесь никогда не был.
Да... когда
