на него, выпалила:
— Какой же вы непонятливый! А еще, говорят, писатель! Ну ладно, так уж и быть, объясню, хотя она и не велела вам говорить… У нее даже моча снова поменяла цвет на нормальный!
5
Лена ушла, и Александр остался наедине с Верой.
Вера сидела в кресле, невидящим взглядом просматривая книгу с акафистом. Александр, спиной к ней — за рабочим столом, делая вид, что перебирает страницы своей рукописи.
Как они ни оттягивали этот момент, как ни боялись его, но он наступил, как и наступает все, к чему нас ведет безжалостное время.
— Александр, — первой нарушив молчание, окликнула Вера.
— Да? — с готовностью повернулся к ней тот.
— Я знаю, что ты все уже знаешь! — без всякой подготовки сказала она и, видя, что Александр не отвечает, с родившимся вдруг подозрением посмотрела на него: — А может быть — знал?
— Знал, — тоже без всяких уверток признался Александр.
— Ну и что ты теперь будешь делать? — с горькой усмешкой посмотрела на него Вера. — Жалеть? Утешать? Тогда заранее предупреждаю: это не для меня. Не на такую напал. Я… буду жить!
— Конечно, будешь! — выдержав этот первый натиск, спокойно подтвердил Александр. — И сейчас, и потом.
— Ну, про это потом ты уже много рассказал мне. Это было, действительно, убедительно и красиво. Но мы ведь тогда молчали о главном — о том, что это касается лично меня, что я уже стою на самом пороге этой самой Вечности!
— И зря молчали!
— Да как я могла тебе все сказать? Ведь рак — это так страшно! — простонала Вера. — Многие люди просто шарахаются не то, что от больных раком, но даже от одного упоминания о нем!
— Они поступают так, потому что не знают главного, — возразил Александр.
— А ты, стало быть, знаешь?
— Представь себе, да!
Александр жестом остановил Веру, которая хотела уже сказать что-то с иронией, и принялся объяснять:
— С обычной, земной человеческой точки зрения, страшнее рака трудно что-то найти. Хотя, справедливости ради, замечу, что, согласно статистике, рак занимает третье место по смертности. От сердечных болезней и в авариях погибает гораздо большее количество людей. О чем тебе и врач вчера… то есть трое суток назад подтвердил. Но если взглянуть на эту болезнь с духовной точки зрения, то это — величайшее благо, более того — величайшая милость Божия!
— Что? — думая, что ослышалась, переспросила ошеломленная Вера. — Что-что?!
— То, что ты слышала. И готов повторить это еще.
— Если бы ты это говорил во время приступа, то тот же врач просто увез бы тебя в психбольницу! — забывшись, воскликнула Вера, и когда забивший ее кашель прошел, чуть слышно спросила: — Ты хоть сам веришь в то, что говоришь?
— Да, — уверенно ответил Александр. — Потому что доверяю тем источникам, из которых мне это известно.
— И все равно ты говоришь так, потому что все это не с самим тобой! Все твои доказательства — только теория! — упрямо сопротивлялась Вера. — А я на практике прошла все ступени, или как говорит медицина, степени этого земного ада!
Теперь уже она жестом остановила попытавшегося возразить Александра и с горечью стала рассказывать:
— Поначалу самое страшное было по утрам. Во сне еще ничего — забываешься. А как проснешься — первым делом вспоминаешь то неминуемо-страшное, что навалилось на тебя. От чего ни убежать, ни уснуть, ни избавиться… Он самого кошмарного сна еще можно проснуться. А вот от яви… И еще постоянная обида: «За что это и почему именно — мне?» Обида на судьбу — я ведь не знала тогда Бога. Незаслуженная на соседей и всех прохожих под окнами — потому что они здоровые, а я смертельно больная. И заслуженная — на подруг, которым я, порой лишая себя многого, столько всего сделала, а они, то ли боясь заразиться, то ли не видя уже от меня никакой выгоды, бросили меня умирать одну. А главное — на сестру, ради воспитания и обучения которой я стольким пожертвовала, что так и осталась без семьи…
Вера замолчала, очевидно, вспоминая самое страшное время каждого дня — утро, и что было потом по вечерам и ночами.
Воспользовавшись этим, Александр тихо сказал, переводя разговор в нужное ему русло:
— Святые отцы говорят: здоровье — это дар Божий!
— Вот видишь! — с упреком сказала Вера.
— Погоди! — повышая голос, остановил ее Александр. — Но они еще добавляют при этом: а болезнь — это великий дар Божий! И действительно, давай поразмышляем не просто как гомо сапиенс — разумные люди, а как благоразумные….
— Давай! — вяло, безо всякой надежды, пожала плечами Вера.
И Александр, призывая на помощь все, что когда-либо читал в непререкаемо-авторитетных книгах или слушал от опытных в духовной жизни людей — от старцев, с которыми сподобился беседовать, и не раз сам удивляясь своему красноречию, принялся говорить.
Вера поначалу только отмахивалась, потом задумалась и, наконец, стала слушать, не перебивая, и, как пересохшая пустыня встречает раз в сто лет идущий в ней дождь, жадно впитывать каждое слово.
— Есть такая пословица, которая, увы, все ставит с ног на голову: «Было бы здоровье, а остальное приложится!» — говорил Александр. — А Господь Иисус Христос ведь сказал: ищите прежде Царство Небесное, а все остальное приложится вам. Мы же, как правило, ищем это остальное, и в итоге не получаем ни того, ни другого. И правда, давай рассудим здраво. Если бы наша жизнь навсегда завершалась смертью, то, конечно, было бы справедливым считать любую болезнь бедой, а уж рак — величайшим бедствием. Но так как со смертью все для нас только начнется, то давай-ка поставим все с головы на ноги! Зная эту великую истину, жаждущие вечного спасения подвижники первых веков христианской эры, да и все святые во все последующие времена, уходя из городов в пустыни или основывая пустыньки, только и помышляли об этом… Я бы, конечно, мог бы и своими словами сказать об этом, но лучше послушай, как говорит об этом Иоанн Златоуст! — Александр достал из своей сумки тетрадь с выписками из Святого Писания и душеполезных книг и принялся читать:
— «Если мы непрестанно будем помышлять о Царстве Небесном, о бессмертии и нескончаемой жизни, о ликах Ангелов, о пребывании со Христом, о славе непреходящей, о жизни безпечальной, если вообразим, что и слезы, и поношения, и уничижения, и смерть, и печали, и труды, и болезнь, и уныние, и бедность, и злоречие, и вдовство, и грех, и осуждение, и наказание, и всякое другое зло и бедствие из небесной жизни изгнано…»
