— Вот даже так. И это бы не беда, если бы это было одной лишь теорией. Беда в том, что эта теория для него руководство к действию. Высоких блондинов публикуем, невысоких брюнетов, шатенов и рыжих тормозим.
— А вам брюнеты нравятся?
— Мы издаём журнал. Нам нравятся или не нравятся тексты. Кароши люблю, плохой — нет. А рост, вес, цвет волос и форма носа — с этим не к нам. С этим совсем в другое ведомство, — сказала Лиса, теперь уже безо всякого удовольствия.
— В общем, у нас сюрпляс. Стоим на месте и выжидаем момент, — подвела итог Пантера. — Но что произошло с гусаром?
— Мы с генералом поднялись вверх, к Малому Седлу. На само Седло не пошли, устроились в беседке — вон, видите?
Девочки видели. Её все видят, к ней стремятся, к ней идут. А то и едут. По канатной дороге сновали вагончики, один красный, другой желтый. За небольшую мзду можно подняться безо всяких усилий. Одно лишь препятствие: очереди. Нужно выстоять очередь, купить билет, а потом — дождаться вагончика канатки.
Меня очередь, вообще-то, не касалась: героям Советского Союза проезд на канатной дороге без очереди, о чем написано на табличке у кассы. Но не хотелось размахивать удостоверением, не хотелось затевать свару, а больше всего не хотелось оказаться внутри вагончика. Вдруг что-то сломается? Вдруг оборвется трос? Вдруг… Понятно, страхи это детские и пустяшные, я их легко преодолею, но зачем ехать на канатке, если можно дойти пешком, тренируя дыхательную, опорно-двигательную, сердечно-сосудистую и нервную системы организма? Я же за тем сюда и приехал — тренироваться.
Но вот пока сижу на скамейке. Это важный этап тренировки: научиться не спешить. В шахматах начала девятнадцатого века спешили и корифеи, и любители, бой завязывался уже на четвертом-пятом ходу. К середине века осознали, что прежде, чем идти на штурм, неплохо бы расставиться — занять господствующие высоты, отрыть окопы, подготовить блиндажи. И сходиться в схватке рукопашной стали уже ходу на восьмом.
Потом пришел Великий Стейниц и его верная личарда доктор Тарраш, и начало активных действий перенесли на второй десяток ходов. Горячие головы, что рвались в бой, были жестоко наказаны: дважды сходился со Стейницем в матчах за корону наш мушкетёр Чигорин, и дважды был бит. И теперь шахматисты считают, что главное не сам бой, а подготовка к нему. Бывает, что и на двадцатом ходу на доске сохраняется полный комплект фигур, которые всё маневрируют, маневрируют, маневрируют… и соглашаются на ничью, не сделав не единого выстрела.
На первое я согласен: маневрировать, покуда в этом есть польза. А на ничью без боя — только из дипломатических соображений. Крайне редко. Не сейчас. В Тбилиси намерен биться без оглядки. Да-с, судыри вы мои, без оглядки!
— Но ведь оттуда, сверху, это место видно?
— И преотличнейше видно. Но открываются такие панорамы, такие дали, что редко кто смотрит на Красное Солнышко.
— Но ты, конечно, смотрел.
— Смотрел. Ничего особенного не видел. Падение случилось позже, когда мы спускались. Дорожка идет так, что и Красное Солнышко, и Эльбрус, и остальное постоянно теряются из виду. А когда подошли поближе, то опять же ничего особенного не увидели. Стоят корейцы, и стоят себе. И только когда поравнялись, узнали, что человек упал.
— Может, это они его столкнули?
— Всё может быть, но с чего бы? Он, артист, становился у самого края обрыва, играл на нервах. А перед корейцами, не исключаю, решил особо блеснуть. Но что-то не заладилось: оступился, или порыв ветра, или ещё что, вот и — сорвался.
— И ты, увидев его внизу…
— Поспешил к нему. Но тут не очень поспешишь, летать я не умею, а падать нет желания. Минут десять занял спуск. В обход. Но хоть бы и мгновенно спустился, поделать ничего было нельзя. Множественные травмы, несовместимые с жизнью.
— Он был мёртв?
— Умирал. Сказал только «Николай Васильевич, когда же вы напишете новую пиесу?»
— Он тебя за Гоголя принял?
— А себя считал Щепкиным.
Мы ещё посидели, а потом решили-таки подняться. Погода хорошая, как не воспользоваться.
Шли, шли, и пришли. Ничего трудного. Дошли до Малого Седла, повернули обратно.
— А давайте вниз спустимся на канатке?
Вниз не вверх, вниз можно. Да и народу никого: вниз-то легче идти, вот и идут, чтобы честно сказать себе и окружающим, что да, что прошли маршрут. А вверх, или вниз — это тонкости.
И мы пошли к станции канатки.
Людей у кассы немного. Никого, если быть точным. Так что никаким геройством размахивать не пришлось.
Взял билеты. Ждем. Видно, как разминулись на середине пути два вагончика, красный и жёлтый. Красный поехал прочь, а жёлтый — к нам.
Тут ещё люди подошли, двое. Мужчина и женщина. Лет по тридцать. Одеты простенько, неброско.
— Скоро будет вагон? — спросила женщина.
— Жёлтый, едет, — ответил я.
Как-то не так они на нас смотрят, эти М и Ж. Непривычно равнодушно. Обыкновенно на нас смотрят со смесью зависти, ненависти и восхищения. Даже не обязательно узнавая меня. Просто молодежь, спортивная, привлекательной внешности, одеты дорого, на расходы не скупятся — как не позавидовать, как не возненавидеть классовой ненавистью. Ну, и восхититься тоже, представив себя на нашем месте.
А эти смотрели на нас равнодушно, как москвичи на туфли фабрики «Скороход».
Ну да ладно. Это у меня звёздная болезнь — считать, что все думают только обо мне. Своих забот полно у людей.
Вагончик дошёл до платформы. Механизм рыкнул, лязгнул и замолчал. Сейчас прибывшие выйдут, и мы чинно пройдем вовнутрь.
А — нет.
Ни топота, ни оживлённых разговоров. Только слабые стоны.
— Врач! Здесь есть врач? — это диспетчерша взывает о помощи.
— Есть, — ответил я.
— Посмотрите, что там такое.
Странная просьба. Посмотреть — это смотритель.
Но мы подошли со стороны выхода.
Дверь вагончика открыта, это понятно. И из него пахнет… Из вагончика пахнет озоном, химией, кровью и жареным мясом.
Нехорошее сочетание.
— Вызывайте скорую. И милицию, — крикнул я диспетчерше.
— Уже, — ответила та на удивление спокойно.
— Никого не впускайте, — сказал я девочкам. — А вам вообще сюда нельзя — это я несостоявшимся попутчикам.
— Это почему нам нельзя? — сказал мужчина.
— Запах слышите? Возможно отравление неизвестным ядом.
И, повязав платок поверх нижней части лица (платок итальянский, сморкаться — ни-ни, только вытирать бисеринки пота с верхней губы), я прошёл в вагончик.
Пять человек. Все лежат, да и немудрено — сидений здесь нет. Четверо копошатся, пятый — нет.
— Помогите, — простонал один, — вытащите нас отсюда… Он рядом!
Одежда на всех изорвана, будто кусала собака — маленькая, но очень злая. И местами подпалины. На предплечье — глубокая рана, до кости. А что под одеждой — не знаю.
— Вытащите… скорее — умолял человек. — Здесь шайтан! Злой шайтан!
— Девочки, сюда, — позвал я.
И мы вытащили — четверых. Пятый был мертв, и я решил его оставить. Для следствия.
Всех медикаментов на станции оказалось два бинта, пузырек с нашатырем и упаковка анальгина. Но перевязать себя никто не дал — чуть придя в себя, они яростно сопротивлялись нашим попыткам оказать помощь.
Что ж, так тому и быть.
Сюда, на Малое Седло, вела автомобильная дорога, и «Скорая» прибыла минут через пятнадцать. Милиция пятью минутами позже. Ещё через пять минут подъехала вторая «Скорая».
Прибывший врач официально констатировал смерть одного потерпевшего (теперь они все потерпевшие), остальных увезли.
Прикатило и милицейское начальство, избавив нас от утомительных объяснений.
— Товарищ полковник, распорядитесь выделить транспорт для эвакуации охраняемого объекта, — сказал я, и предъявил удостоверение «девятки».
И полковник выделил. Попробовал бы он не выделить!
Нас довезли до санатория. В ответ я попросил милицейских подойти часа через три — я дам показания. Если, конечно, им нужны мои показания.
