Читаем без скачивания Котовский - Борис Соколов

Из штаба приходит приказание бросить все вещи».

Шульгин также описал, как румыны ограбили русских офицеров и беженцев перед тем, как отправить их обратно за Днестр, так и не пропустив в Бессарабию: «Когда наступил вечер, румыны развернули свою настоящую природу. Они приступили к нам с требованием отдать или менять то, что у нас было, т. е. попросту стали грабить. Сопротивляться было бесполезно. Один толстый полковник пробовал устроить скандал, вырвался, но его схватили, побили и отняли всё, что хотели. Брали все, что можно. У одних взяли сапоги, дав лапти, у других взяли штаны, у третьих френчи, не говоря о всевозможных мелочах, как то: часы, портсигары, кошельки, деньги, кроме „колокольчиков“. Разумеется, поснимали кольца с рук. Словом, произошел форменный грабеж». Шульгину еще повезло — с него сняли только обручальные кольца, а одно кольцо, самое для него дорогое, ему даже оставили.

Этот эпизод шульгинских мемуаров спародировали в финале «Золотого теленка» Ильф и Петров, когда Бендера, выдающего себя за бежавшего от большевиков профессора, грабят румынские пограничники, в том числе сдирая кольца с пальцев, а затем выбрасывают на днестровский лед в одном сапоге, но зато с чудом сохраненным великим комбинатором орденом Золотого руна.

Описал Шульгин и появление парламентеров Котовского:

«Вдруг на лужайке появляются два всадника. Они приближаются, направляясь прямо к нам. Они без оружия.

Подъехав, они останавливаются и глазами кого-то ищут.

— Где тут полковник Стесселев?

Стессель ответил своим характерным басом, чуть хриплым, как будто с одышкой.

— Это я. Что вам?

Это были по виду как будто унтер-офицеры, но без погон.

Один из них начал так:

— Ну что ж, товарищ полковник… Надо кончать… Зачем вы против нас цепи выслали?.. Так что вы в таком положении, что мы с вами драться не желаем…

— Да кто вы такие?

— Мы те самые, с которыми вы позавчера бой вели… дивизия товарища Котовского… Товарищ Котовский нас прислал, чтобы, значит, кончать…

Тут он повернулся ко всем нам, к толпе.

— Если которые господа офицеры опасаются, что им что будет, то пусть не опасаются. Потому товарищ Котовский не приказал… и вещей отбирать тоже не будут… И ежели при господах офицерах которые дамочки есть, то тоже пусть не опасаются… Ничего им не будет… Приказал товарищ Котовский сказать, чтоб все до нас шли и чтобы не опасались.

В это время кто-то из толпы, кажется, единственная сестра милосердия, которая была с нами, спросила:

— Да кто вы такие?

— Мы? Мы — большевики!

— Так как же, если вы большевики… как же вы обещаете то, другое… а вчера кто убивал? кто резал? кто отнимал?

— Мы? Нет, мы не обижали!..

— Как не обижали? Вы же коммунисты?

— Какие мы коммунисты! Мы большевики, а не коммунисты!.. Мы с коммунистами сами борьбу ведем… Вот, к примеру сказать, господа офицеры… разве среди вас все хорошие люди?.. Есть которые хорошие, а есть… сами знаете… Так и у нас — коммунисты… Сволочь коммунисты!..

В нашей толпе произошло заметное волнение. Эти слова производили впечатление. Делегаты Котовского, очевидно, это поняли.

— Вот, господа офицеры, тут наш штаб недалеко… И ваш полковник Мамонтов там. Вчера его взяли… Кто к нам — пожалуйста… Всем хорошо будет. Кто хочет к нам на службу — принимаем. А кто не хочет — так себе пусть идет домой… А не желаете, ну тогда — драться будем…»

Большинство военнослужащих и беженцев сдались. Остались только 52 человека во главе со Стесселем и Шульгиным. Александр Анатольевич Стессель в конце концов добрался до отступавшего в Польшу отряда генерала Бредова, а Шульгин — во врангелевский Крым. Часть беженцев, имевших польское или румынское гражданство, а также несовершеннолетние дети, в том числе кадеты, были оставлены в Румынии. Шульгину также пришлось вести группу из тридцати человек, которые хотели сдаться Котовскому. Он честно довел их до штаба комбрига, а потом продолжил свою одиссею. О бойцах Котовского Василий Витальевич отозвался с похвалой: «Вот идет какая-то конная часть. Очевидно, эскадрон дивизии Котовского. Очень приличный внешний вид. Хорошие лошади, седла, амуниция — все в порядке. Если бы они носили погоны, это напоминало бы старую русскую армию».

Шульгин также передает свой разговор с одним из командиров-котовцев, у которого он выменял штатское пальто на свою офицерскую бекешу:

«— Как мы все довольны, что товарищ Котовский прекратил это безобразие…

— Какое безобразие? Расстрелы?

— Да… Мы все этому рады. В бою, это дело другое. Вот мы несколько дней назад с вами дрались… еще вы адъютанта Котовского убили… Ну бой так бой. Ну кончили, а расстреливать пленных — это безобразие…

— Котовский хороший человек?

— Очень хороший… И он строго-настрого приказал… И грабить не разрешает… Меняться — это можно… У меня хорошее пальто, приличное.

Не знаю почему, разговор скользнул на Петлюру. Он был очень против него восстановлен.

— Отчего вы так против Петлюры?

— Да ведь он самостийник.

— А вы?

— Мы… мы за „Единую Неделимую“.

Я должен сказать, что у меня, выражаясь деликатно, глаза полезли на лоб. Три дня тому назад я, с двумя сыновьями с правой и левой руки, с друзьями и родственниками, скифски-эпически дрался за „Единую Неделимую“ именно с этой дивизией Котовского. И вот, оказывается, произошло легкое недоразумение: они тоже за „Единую Неделимую“.

Мы подходим к караулке. Тут он, правда, пониженным голосом, стал чистить коммунистов. К этому уже я был несколько подготовлен: я вспомнил тех двух делегатов Котовского на берегу Днестра:

— Сволочь коммунисты…

Этот говорил в том же роде. Я посмотрел на него сбоку: „Не наш ли ты?“ Нет, он не был офицер. Это красный командир большевистской формации».

Главный идеолог Белого движения в данном случае — свидетель авторитетный. И он так резюмировал свое мнение о Котовском и котовцах: «Да, они пока не обирали, не расстреливали, не грабили.

Может быть, в такой дивизии Котовского гораздо больше близкого и родного, чем мы это думаем. Но всё это пока…

Пока здесь работает что-то человеческое, вернее сказать, что-то общее всем нам, русским. Но ведь за этим стоит страшная изуверская сектантская сила, кровожадная, злобная, ненавидящая, которой, увы, подчинены все эти Котовские и близкие ему по духу…»

Шульгин также дает свою версию биографии Котовского, вполне фантастическую, которую позднее использовал в своей книге Роман Гуль:

«Кстати, о Котовском.

Этот человек окружен легендой. Но вот что мне удалось более или менее установить. Он родом из Бессарабии… Кажется, получил какое-то среднее агрономическое образование. Будучи еще совсем молодым человеком, он убил. Убил человека, который оскорбил его сестру. Был сослан на каторгу. Бежал, вернулся в Бессарабию под чужим именем. Поступил управляющим к одной помещице. Образцово управляя имением, он вместе с тем производил самые дерзкие нападения и грабежи во всей округе, причем грабил только богатых будто бы и широко помогал бедным. Долгое время полиция никак не могла установить, что этот полулегендарный не то Дубровский, не то Робин Гуд и Котовский, образцовый управляющий, — один и тот же человек. Но, наконец, его выследили: подробности его ареста рассказываются со всякими украшениями; словом, он был ранен, арестован, снова судим и снова сослан. Революция 1917 г. освободила его, и он появился в Одессе. В городском театре, в фойе, одна из ограбленных им дам узнала его и упала в обморок. Он весьма галантно привел ее в чувство. Затем отправился на митинг, который шел в театре, и весьма шикарно продал с аукциона в пользу чего-то, наверное свободы, свои кандалы за 5000 рублей. Как он стал командиром дивизии, я не знаю, но могу засвидетельствовать, что он содержал ее в строгости и благочестии, бывший каторжник, — „honny soit, qui mal у pense“ (позор тому, кто плохо об этом подумает (фр.). — Б. С.). В особенности замечательно его отношение к нам — „пленным“. Он не только категорически приказал не обижать пленных, но и заставил себя слушать.

Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза.

„Товарищ Котовский не приказал“ — это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…

Надо отдать справедливость и врагам. Я надеюсь, что, если „товарищ Котовский“ когда-нибудь попадет в наши руки, ему вспомнятся не только „зло“, им сделанное, но и добро… И за добро заплатят добром».

Мы уже знаем, что до 1917 года Котовский не то что никого не убил, но даже не ранил. Никто его сестер как будто не оскорблял, и Григорий Иванович точно не убивал их обидчика. И на каторге побывал фактически один раз, так как всё время по второму приговору провел в одесской тюрьме. И в 1917 году никакие дамы, узнавшие Котовского, в обморок не падали. У них тогда было много других поводов падать в обморок. Шульгин, а вслед за ним и некоторые другие белоэмигранты хотели видеть в Котовском благородного разбойника, готового в будущем бороться с коммунистами за восстановление «Единой и Неделимой» России, то ли во главе с монархом, то ли с республиканским правительством. С подлинной политической физиономией Котовского эти мечты имели мало общего.