всеобщую нарастающую экзальтацию, – планета у нас одна… море у нас одно, товарищи… много у нас общего, друзья… – все тут разом улыбнулись общей, открытой улыбкой, – но много и разного, господа… – улыбка погасла – не вечно же ей сиять, – итак, я поднимаю бокал за взаимопонимание!..
Крепчайшее рукопожатие временно независимым силам планеты; строгий одобряющий взгляд Врангелю, и, не торопясь, понимая и заботы охраны, подготавливающей путь, и сохраняя, естественно, классовую солидность, товарищ Протопопов отбыл.
После отбытия за бродячим завтраком воцарилась мертвая зыбь. Официальные гости быстро перешептывались между собой. Полуофициальные и неофициальные писатели (а среди приглашенных были и такие, едва ли не подзаборные представители русской творческой мысли) хихикали между собой. Кто из них предполагал, что вблизи увидит один из портретиков? Такое возможно только в «Курьере», ребята, нет-нет, в самом деле мы живем во времена чудес. Дипломаты, загадочно улыбаясь, заговорили тут же о балете, о спорте, о русском шампанском, постепенно начали подтягиваться к выходу – такая работа. Журналисты собрались вокруг Лучникова, делали вид, что заняты светской болтовней, а на самом деле поглядывали на него, ждали statement.
– Господа! – сказал Лучников. – Формула взаимности, предложенная Тимофеем Лукичом Протопоповым, редакцию газеты «Курьер» вполне устраивает.
ЮПИ, АП, Рейтер, РТА, Франс Пресс, АНСА и прочие, включая трех японцев, чиркнули в блокнотах новомодными «монбланами» в стиле ретро. Завтрак заканчивался.
– Что же ты, Андрей, так унижаешься, смотреть на тебя противно, – сказал на прощание Гангут, – причислил-таки себя к прогрессивному человечеству.
– Скоро ли на Остров возвращаетесь, Андрей Арсеньевич? – спросил на прощание международный обозреватель из «Правды» и хмыкнул, не дожидаясь ответа, дескать, «пора, пора».
– Как в целом? – спросил на прощание Лучников Кузенкова.
Тот только улыбнулся на прощание; улыбка была ободряющей.
– Почему вы никогда не позвоните, Андрюша? – спросил на прощание один из «букетиков». – Позвонили бы, посидели бы, поболтали бы, вспомнили бы былое.
Зал очень быстро пустел, а за окном начинался моросящий дождь. Удручающий день тлел в конце Кутузовского проспекта. Неловкость, вздор, полная никчемность и бессмысленность общего дела, общей идеи, общей судьбы, всякой деятельности, всякой активности, глухая тоска и постыдность терзали Лучникова, в молчании стоящего у окна. Пустые бутылки и ошметки еды, обгрызенный калач со следом губной помады, будто менструальный мазок, – вот результаты бессмысленного завтрака с шампанским. Бежать в Новую Зеландию. Тут голос Татьяны достиг его слуха:
– Пока, Андрей!
Он вздрогнул, отвернулся от окна. Впервые мысль о ферме и Новой Зеландии не соединилась у него с Таней, и это его испугало.
Зал был почти уже пуст. Лишь в дальнем углу в кресле вызывающе хохотал напившийся все же один «букетик» (кажется, Лора, бывшая танцорка мюзик-холла), да возле нее трое каких-то молодчиков деловито обсуждали вопрос – кто возьмет на себя джентльменские обязанности по доставке «букетика» в более подходящую диспозицию.
Таня стояла в дверях. Десятиборец держал ее под руку. Она смотрела на него растерянно, и поза какая-то была неловкая и скованная. Могла бы, конечно, уйти не прощаясь, но вот – напоминаю о себе. Ничего больше – только лишь напоминание. Конечно, она почувствовала, что он начисто забыл про нее. Чутье у Татьяны Луниной было сверхъестественное.
Десятиборец вежливо, полудипломатически, полутоварищески, улыбался. Лучников подумал, что из этого красавца-атлета настойчиво уже выпирает кто-то другой – очень немолодой и не очень здоровый человек. Может быть, иллюзия эта возникла из-за излишней его быковатости, быковатости явно преувеличенной нынешней ответственностью как представителя советских спортивных организаций.
«Неужели не знает он о наших отношениях?» – подумалось тут Лучникову.
– Хотите, Андрей, поедем к нам чай пить, – сказала Татьяна.
Десятиборец с застывшей улыбкой повернул к ней монументальное лицо, явно не сразу до него дошел смысл приглашения. Редактора буржуазной газеты – к чаю?
– Чай? К вам? – растерялся слегка и Лучников.
– Почему бы нет? У нас отличный есть английский чай. Посидим по-домашнему. – Неожиданный для нее самой дерзостный ход на глазах переменил Татьяну. Лучников увидел ту, которая поразила его десять лет назад, – лихую московскую девку, которая может и как шлюха дать где-нибудь в ванной, а может и влюбить в себя на всю жизнь.
– Ах, как это мило с вашей стороны, – забормотал он. – Как это кстати. Мне что-то, знаете ли, тошно как-то стало…
– Ну вот и поедемте чай пить… – прямо вся светясь, сказала Татьяна.
– На меня, знаете ли, всегда растерзанные столы тоску наводят, – проговорил Лучников.
– Знаю, знаю, – сказала ему Татьяна беззвучным шевелением губ.
– Пожалуйста, пожалуйста. На чай, пожалуйста, – наконец высказался десятиборец. «Ты что, рехнулась?» – взглядом спросил он жену. «Катись!» – ответила она ему тем же путем.
У Лучникова в арендованном «жигуленке» всегда лежали на всякий случай несколько «фирменных» бутылок и блоков сигарет. Все это он сейчас свалил на столик в прихожей Татьяниной квартиры. Свалил и, услышав из глубины квартиры детские голоса, ужаснулся: о детях-то он забыл – ни жвачки, ни кока-колы, ни автомобильчиков «горджи» с собой нет. Он почему-то никогда не думал о Татьяниных детях, и она сама никогда не говорила с ним ни о двенадцатилетней Милке, ни о десятилетнем Саше.
Дети пришли познакомиться с иностранцем. Милка – нимфеточка, другой и не могла быть дочь Татьяны. А вот Саша… Арсюша, Андрюша, Антоша и Саша – вдруг выстроилась в голове Лучникова такая схема. Он испугался. Лобастый стройненький мальчик, кажется, грустный. Как раз десять лет назад мы с Танькой и встретились. Тогда я уволок ее с какой-то пьянки и без всяких церемоний… Да неужели? Глаза серые, и у меня серые, но и у десятиборца серые. Челюсть крепкая, и у меня крепкая, а у десятиборца-то просто утюг. В полной растерянности Лучников подарил Саше свой «Монблан» с золотым пером. В проеме кухонной двери появилась Татьяна.
– Ну как, уже познакомились? – Звонкая бодрая спортсменочка.
Лучников глазами спросил ее о Саше. Она комически развела руками и одновременно пожала плечами и так застыла с обезьяньей греховной мордочкой. Это было очень смешно, и все засмеялись – и Лучников, и дети, а Танька еще попрыгала, потанцевала на месте: елочка-дешевочка.
Десятиборец отошел к так называемому «бару» и вернулся с двумя бутылками французского коньяка, – дескать, мы тоже не лыком шиты.
Тут такая уж пошла фальшивка! Десятиборец сел за полированным столом напротив Лучникова и налил хрустальные рюмки – всем располагаем: и коньяк, и хрусталь, – вроде он именно к нему пришел, этот любопытный иностранец; мужчина же – значит, к мужчине.
– Ну, со свиданьицем, – сказал он. – Татьяна, выпьешь?
– Сейчас! – донеслось из кухни.
– А вы где работаете? – спросил Лучников.
– Как где? – удивился десятиборец.
– Ну, вы работаете, вообще-то, где-нибудь или… или «фриланс»?
– Как вы сказали? – напрягся десятиборец.
– Внештатно! – перевела из кухни Татьяна.
– Ну, я, вообще-то, заместитель начальника
