Читаем без скачивания Жизнь и труды Клаузевица - Андрей Снесарев

При таком поверхностном подходе ускользало главное в учении Клаузевица — социальная природа войны. В результате стремление понять методологию и логику мышления теоретика уступило место поиску в его трудах ответов на узкопрофессиональные военные вопросы (как то: принцип сосредоточения сил во времени и в пространстве, экономия сил, марши, маневры, снабжение войск и др.). Вместе с тем названные проблемы представляют интерес скорее лишь с исторической точки зрения, как характеризующие эпоху, в которую жил и создавал свои труды немецкий военный философ.

Как представляется, механистичность подобного понимания взглядов военного философа, ущербность слепого копирования и бездумного переноса частных деталей его учения в современность без учета происшедших перемен достаточно корректно охарактеризовал Снесарев: «Что касается до технической стороны военного дела, мы во многом не в состоянии теперь следовать за Клаузевицем, но ведь многое, нами пережитое, в его время было совершенно недосягаемо для его мышления».

Изучению влияния теории Клаузевица на современных политиков и военных был посвящен доклад, сделанный генерал-майором запаса бундесвера Христиана Е. О. Миллотатом на юбилейном собрании Общества Клаузевица, посвященном 225-летию со дня рождения мыслителя и проводившемся на его родине в городе Бурге 30 июня и 1 июля 2005 г.[357]

В своем докладе Христиан Е. О. Миллотат подчеркнул, что в годы его обучения в Академии управления бундесвера влияния идей Клаузевица на учебный процесс практически не ощущалось. Среди слушателей, бывших практиками военного дела, обсуждались лишь сугубо военные аспекты достижения победы. Так, участники дискуссий совершенно искренне верили, что если бы в свое время принимались правильные решения относительно тех или иных кампаний или операций, обе мировые войны Германия могла бы выиграть. Миллотат считает, что только дальнейшее обучение в США помогло ему разобраться в концепции Клаузевица, в вопросах соотношения политической цели войны, собственно военной цели и средств ее достижения.

Генерал называет как минимум две причины, которые, по его мнению, изначально мешали пониманию Клаузевица в Германии и влияние которых сказывается до сих пор.

В первую очередь называются последствия воздействия на немецкое общество, его политическую и военную элиту четырех победоносных военных кампаний, проведенных в XIX веке под руководством фельдмаршала Мольтке. Общество, политики и военные находились под впечатлением побед, воспринимавшихся как вершина военного искусства. Военный фактор этих кампаний затмил собою политический. В результате происшедшее, как казалось многим, подтверждало позицию Мольтке, состоявшую в том, что политика должна лишь обеспечивать достижение целей стратегии, а с началом военных действий влияние политических установлений должно быть вообще исключено.

В дальнейшем германский Генеральный штаб стал обладать все более ярко выраженными политическими функциями[358]. Следует отметить, что эпоха Мольтке, для которой характерно наполнение деятельности Генерального штаба страны политическим содержанием, оказала сильнейшее воздействие на мышление военной элиты Германии на многие годы вперед[359]. Клаузевиц же со своими взглядами на соотношение войны и политики долгое время оставался в тени, его ценили в первую очередь как военного историка ушедшей эпохи.

Другая причина непонимания Клаузевица в Германии Миллотату видится в том, что «его великое произведение „О войне“ окутано туманом», поскольку для многих является «философией войны». Отставной генерал бундесвера полагает, что если бы в Германии, подобно Америке, сразу же было уделено должное внимание анализу тех положений, где раскрывается соотношение войны и политики, судьба учения Клаузевица была бы совсем иной. При этом автором доклада выдвигается упрек, что у Клаузевица искали нечто «философское» в русле мышления таких философов, «как Гегель и Кизеветтер… имена которых лишь немногим немцам нашего времени что-то говорят. Тем самым, я повторяю, труду Клаузевица был придан туман, сквозь который лишь немногие немцы искали возможность продраться и смогли открыть его для себя». Генерал с упорством продолжает утверждать: «Должно быть понятно, насколько актуальными остаются мысли Клаузевица для политиков и военных сегодня, если они будут освобождены от философского тумана, перенесены на современность и адаптированы к современным политическим и военным отношениям».

Если с первой частью доводов генерала следует в целом согласиться, то правота второй весьма сомнительна. Определенную пренебрежительную интонацию по отношению к представителям классической немецкой философии следует оставить на совести автора доклада. Действительно, с прагматичной точки зрения, для скорейшего удовлетворения запросов практики и привлечения внимания специалистов к тем идеям Клаузевица, которые являются особо актуальными в современных условиях, подобный подход (правда, с некоторыми оговорками) имеет право на существование. Однако интересы глубокого познания идей немецкого теоретика требуют признания его именно как военного философа. Только понимая генезис и логику развития взглядов теоретика, можно в полной мере понять их сущность, сделать их использование продуктивным. В защиту Клаузевица следует сказать, что его идеи ценны как раз широким социально-философским взглядом на войну, и в этом не только сила его учения, но и объяснение его долговечности. Одновременно хотелось бы заметить, что обвинение мыслителя в чрезмерном философствовании вряд ли будет способствовать популяризации учения Клаузевица.

В этой связи стоит отметить, что в нашей стране, в отличие от Германии, ссылки на «философский туман» теории Клаузевица присутствовали совсем недолго, лишь на начальном этапе появления его трудов. В России подавляющее большинство исследователей давно отказалось искать в наследии немецкого военного мыслителя ответы на узко-военные, второстепенные вопросы, не их принято считать главным достоинством трудов Клаузевица[360].

Главной же причиной, которая препятствовала полноценному использованию методологии своего соотечественника и мешала многим представителям военной и политической мысли Германии осмыслить творческое наследие Клаузевица по-настоящему глубоко, является стремление искать в трудах почти двухвековой давности готовые ответы на вопросы современности.

Чтобы не на словах, а в действительности понять природу войны и увидеть сложную палитру проявления политического в войне, нужно предпринимать серьезные интеллектуальные усилия. Навсегда правильных рецептов для решения всех частных вопросов войны, какими бы животрепещущими они ни казались в конкретный исторический момент, просто не может существовать. Тем же, кто вопреки здравому смыслу усердно пытается искать их, «лучше читать „поваренные книги“, в которых говорится, что делать, какими инструментами и в каких обстоятельствах. В таких „поваренных книгах“ нет недостатка; их так много, что, если бы их погрузили на борт „Титаника“, он пошел бы ко дну и без помощи айсберга»[361].

Сам же Клаузевиц предназначение теории видел в воспитании, взращивании духа и ума: она «…не может снабдить его готовыми формулами для разрешения практических задач; она не может указать обязательный для него путь, огражденный с обеих сторон принципами»[362]. Снесарев также придерживался точки зрения: «настроение можем дать, правила — не можем».

В современной Германии особенно часто отмечается ценность тех положений трудов Клаузевица, в которых анализу подвергаются вопросы соотношения войны и политики. Как правомерно отмечают современные немецкие исследователи наследия военного философа, «сегодня нет ни одного военного мыслителя, которого бы цитировали и читали чаще, чем Карла фон Клаузевица, чья главная заслуга состоит в том, что он подверг анализу политический характер войны и проявление в ней политической воли в качестве основополагающей характеристики войны. Лишь немногие теоретики и военные последовательно придерживались положения, что поскольку цель войны имеет политическую природу, то критерием, которым в конечном итоге измеряются военные мероприятия и военные действия, является их политическая целесообразность»[363].

При этом нельзя не видеть, что неприятие первичности политического фактора по отношению к военной деятельности вообще и, в том числе, к военной стратегии имело ранее для самой Германии самые губительные последствия. Многих известных представителей прусского и германского генеральных штабов приводил в сильнейшее смущение постулат Клаузевица о подчиненном положении военной стратегии по отношению к политическим установлениям.