У Дины все прошло, можно сказать, почти незаметно. Беременность свою она ощутила по-настоящему лишь на пятом месяце, а точнее, ровно на двадцатой неделе, лежа на анапском пляже. Этому восхитительному моменту, правда, предшествовало одно вполне рядовое, но от этого не менее симпатичное событие: приход весны…
* * *
Окончательно установившееся тепло, которое звало прочь из города, в запахи оживающего леса и оттаявшей земли, к проснувшимся ручьям и речкам, Дина и Костя решили отметить шашлыками на Мишиной даче. Кроме того, решили они, Дине не помешает ровно два дня отдыха в дипломном марафоне — и уехали на выходные за город.
Ночью, в самый неподходящий для каких бы то ни было воспоминаний момент, Дина вспомнила, что не захватила с собой заветную баночку. Она сказала об этом Косте — все в тот же неподходящий для каких бы то ни было посторонних разговоров момент… Дине показалось, что Костя даже обрадовался.
— Значит, пора, — сказал он решительно.
В ту ночь он был неугомонен и особенно пылок. И именно с той самой ночи начался отсчет десяти лунных месяцев, отпущенных природой на то, чтобы развился и вызрел зачатый мужчиной и женщиной плод их любви.
* * *
И вот, лежа на песке, в Анапе, куда Дина с Костей поехали после праведных трудов и где остановились у тех же хозяев, у которых Дина жила много лет тому назад с мамой, тетей Альбиной и Сережей, где все было почти так же, как и тогда, только Бобика уже не было в живых, а хозяйский двор охранял теперь другой пес, немецкая овчарка по имени Цербер, — лежа на песке анапского пляжа, Дина ощутила едва заметные толчки внутри себя. Сначала она не поняла, что это такое, и подумала: а не показалось ли ей. Но это были совершенно отчетливые и недвусмысленные сигналы присутствия. Она тут же взяла Костину ладонь и положила на свой живот.
— Он зашевелился, — сказала она.
Костя пришел в состояние легкой паники, словно до сих пор Дина и не была беременна. Для него этот момент тоже оказался моментом истины. То обстоятельство, что вскорости ему предстоит сделаться отцом, пока оставалось в какой-то степени абстрактным. И вот… в по-прежнему крепком и по-прежнему плоском Динином животе шевелится его дитя…
— А тебе можно находиться на жаре? а загорать? а плавать?..
Дина засмеялась:
— Думаю, что, если он зашевелился вовремя, значит, ему все по нраву. Пошли поплаваем!
Но именно с этого момента Костя вступил в права отцовства: он готов был носить Дину на руках, кормить с ложечки, сдувать с нее пылинки и следить, чтобы она не сделала лишнего движения. Дина только смеялась. А иногда и потакала Костиным порывам…
Своих же капризов, столь типичных для дам, находящихся в подобном положении, у нее не было, и с первого по последний день она не ощущала ни малейшего дискомфорта — даже живот у нее появился лишь в конце восьмого месяца. Эти признаки укрепляли Динину уверенность в том, что будет так, как она мечтала: у нее родится мальчик.
Роды тоже прошли быстро и незаметно: в два ночи Костя вызвал «скорую», а в семь пятнадцать утра на столе рядом с тем, на котором лежала Дина, кричало во весь рот красно-коричневое существо с плечами, поросшими черным пушком, машущее сморщенными ручками и такими же ножками. Голова тоже была в черных косматых волосенках.
«Весь в папу», — подумала Дина и заснула.
Когда ее растолкали, чтобы она еще немного поднатужилась, орущего рта уже не было, а ей сообщили выходные данные ее первенца, которые были в полном среднестатистическом порядке.
* * *
Заскрипел снег. Все четыре обитательницы послеродовой палаты с чмокающими младенцами, припавшими к источающим эликсир жизни соскам своих матерей, уставились на сумеречный голубой экран окна. Сейчас должен раздаться скрежет приставляемой к стене доски, а после этого в окне появится чья-нибудь улыбающаяся физиономия.
Это был Костя. Он пришел сегодня уже в третий раз.
Дина поднялась с постели и подошла ближе. Костя вцепился руками в жестяной слив и припал к стеклу. По его щекам катились слезы, которые он даже не пытался стереть — только смаргивал часто. Он переводил взгляд с лица любимой на белый кокон в ее руках, припавший жадно к груди, на которой еще вполне отчетливо виднелись следы летнего загара.
— Я хочу тебя целовать! — крикнул он.
Дина, закусив губу, едва заметно кивнула.
— Я хочу тебя! — снова крикнул он.
Малыш отпустил сосок и хлопал длинными черными ресницами. Дина запахнула халат и повернула сверток лицом к отцу.
— Гошка! Эй, Гошка! Привет! — Папаша выглядел совершенно одуревшим от счастья.
Дина увидела в отдалении Мишу и махнула ему рукой.
Костя, заметив этот жест, обернулся к нему и закричал:
— Иди сюда! Глянь на моего Гошку!
В этот момент в палату вошли две медсестры. Они забрали малышей у мам, а одна из них замахала Косте, чтобы тот исчез из окна.
— Это мой сын! — закричал Костя, объясняя непонятливой сестре свое присутствие.
— Кыш! — засмеялась сестра. — Мамочкам отдыхать надо!
Костя исчез. Дина подошла ближе и увидела, как Миша помогает подняться рухнувшему со стены другу.
Кто ж тогда мог себе представить, что настанут времена, и отцы будут стоять рядом с докторами, принимающими роды их детей, а новорожденных будут тут же прикладывать к материнской груди, а не уносить от них на двое-трое суток под предлогом, что молозиво сперва должно смениться полноценным молоком?..
— А что это ты со своими на разных фамилиях: сын с мужем на одной, жена на другой? — спросила бойкая соседка по палате, чем-то напомнившая Дине другую свою давнюю соседку. Она родила на днях третьего парня и так и не дождалась прихода мужа за все эти дни.
Дина ответила:
— Я не жена ему.
— Как это?.. А кто же?
— Любовница.
— Ни фига себе!.. — только и сказала та, но не решилась продолжать расспросы.
* * *
Костя надумал отремонтировать старую бабушкину, а точнее, дедушкину дачу, давно заброшенную и дошедшую до состояния если не развалин, то совсем нежилого. Дом был крепкий — настоящий добротный сруб, — но внутри совсем запущенный. Крыша тоже дышала на ладан, и окна с дверями не подлежали никакому ремонту.
Участок большой, со старыми высокими соснами, растущими там, где лет сто, а то и двести тому назад заблагорассудилось прорасти семенам из упавших на землю шишек, и одичавшими зарослями ягодных кустарников, посаженными дедом по периметру этого участка. Ранней весной Костя нанял рабочих и раза два в неделю наезжал в качестве контролирующего органа. А пока они с Диной и малышом частенько бывали на Мишиной даче, которая располагалась всего в семи километрах от Костиной, в урочище дипработников, каковыми были родители Миши. Костина дача принадлежала изначально творческому союзу архитекторов и счастливым образом перешла в наследство сначала от дедушки бабуле, а после от нее — внуку. Костя хотел продать дачу, но практичный друг отговорил его. А тут и время подоспело, когда эта дача просто благословением становилась для его семейства. В сентябре они надеялись отпраздновать новоселье и потихоньку свозили в приобретающий жилой вид дом ненужную мебель из квартиры. В квартире Костя тоже задумал сделать ремонт той части, что находилась на отшибе: кабинет должен был остаться кабинетом, а большая комната перед ним превратиться в спальню Дины и Кости. Их же нынешняя спальня со временем должна была стать детской.
