Я знаю, что говорю. Всегда знал.
Твой Учитель, Ким»
Человек с желтыми глазами… Книги… Твой Учитель.
Он написал «Твой Учитель».
На этот раз она не удержалась, заплакала; не то от невысказанной обиды на то, что не позволял так называть его при жизни, не то от горечи, что не дал попрощаться и не предупредил о грядущем испытании, не то от нахлынувшего облегчения: не все потеряно. Есть шанс, есть книги, судьба готовит встречу. И пусть вот так странно, но есть этот дом и эта записка. Есть даже то, чего не было никогда раньше, — надежда.
Пусть сложно, но она справится. Будет читать, продолжать учиться, искать странника и даже однажды напишет свою книгу.
Как хорошо, как здорово… Как тихо на душе. Впервые не просто тихо, а спокойно, мирно, почти как в детстве.
Спасибо, Ким. Спасибо.
Тайра свернулась калачиком на деревянном полу, прижала испещренный буквами лист бумаги к щеке, закрыла глаза, вытерла одинокую, выкатившуюся из уголка глаза слезинку и тихо вздохнула.
* * *
Если отданную душу можно вернуть и Ким знал об этом (наверное, из книг, а как же еще?), то и у Тайры есть шанс отыскать нужную информацию. Вот только в какой из книг? Какой?
Две уже лежали на полу — отложенные, еще три располагались прямо перед ней; в камине, издавая то протяжное тихое пение, то переходя на почти неуловимый тягучий говор, рассказывала, тлея, очередную историю поющая трава. Иногда мурлыкала по-женски, иногда вплетала баритон — и не один, а сразу два или три, изредка срывалась на смех, а после вновь умолкала, чтобы зазвучать музыкой — отвлечь на себя разум, позвать его в неведомые края, попытаться утянуть за иллюзорный горизонт сознание.
Тайра не поддавалась. Пение травы успокаивало, дарило ощущение давно минувших времен — хороших времен, но ей еще читать. Всю ночь, если придется.
Впервые на своей памяти она порадовалась и тому факту, что больше не нуждалась ни во сне, ни в пище: вот так сидеть, не выходя на улицу, она может сутками напролет, а случайно бросившим взгляд на пустующее строение прохожим, будет казаться, что дом живет своей жизнью — хлопает дверьми, чадит из дымохода, рассеивает тьму тянущимися к потолку язычками пламени.
А зайди внутрь стражник, он не увидит ничего, кроме тлеющей золы в камине и чадящих свечных фитилей, потому что Тайра почувствует его прежде, чем тот занесет стопу над первой ступенью крыльца, и успеет спрятать книги. К тому же, желающая быть уверенной в том, что ей не придется отвлекаться, она уже натянула вокруг дома защитную сигнальную нить, и если кто такую пересечет, то мозг сразу же вынырнет из забытья, очнется от любого увлекательного чтения.
А чтение, между тем, было увлекательным; подушечки пальцев неторопливо скользили по крупным и сложным символам, заполнившим страницу сверху донизу (ни одной тебе картинки), а губы беззвучно шевелились.
«Жнец приходит либо тогда, когда его зовет время или место, дабы настал момент забрать и провести за собой покинувшую тело душу, либо когда намеренно призывает его к незапланированной встрече человеческий разум. Да, человеческий, ибо другим существам, не наделенным душой (связанным с сознанием), которая есть энергетический сгусток, способный послать сигнал сквозь миры — дальние и ближние, подобный зов совершить не под силу…»
Пыльная книга в толстой деревянной обложке с четырьмя кольцами по углам называлась «Пороги смерти». Если уж и искать что-то о представителях Нижнего Мира, то это в ней. Хотя, кто сказал, что Жнец принадлежит Нижним? Скорее уж, никому. Богу. И используется им для того, чтобы доставлять душу туда, куда тот распорядится.
Сложно. Очень сложно.
Временами сознание будто рассеивалось, теряло силы оставаться сфокусированным, и тогда Тайра бралась ладонью за амулет, держалась за него какое-то время, размеренно дышала, а затем принималась за чтение вновь.
«Жнеца может вызвать всякий, чье желание безвозвратно пересечь границу миров достаточно искренне и сильно, но не всякий, ни один, даже самый сильный, не вправе встречу после зова отменить. Если призвал Жнеца, то пойдешь с ним. Если откажешься, то с ним пойдет другой — кто ближайший тебе по родовой ветке лежит, а коль не время ему идти или дела остались важные, на которых печать лежит «не прерывать», то пойдет следующий. Или тот, кто за ним…»
Ужасно.
Тайра поежилась. Получается, если бы хватило силы призвать Жнеца, а не муара, то отказываться от смерти было бы поздно. Хотя, она и не желала. Но сейчас была бы точно мертва,… и тогда бы Ким не оставил ту записку. Или содержание ее было бы иным?
Мысли снова путались; навевала не то сонливость, не то вялость давно уже перешедшая на бесконечно тянущуюся соло-песню трава — обиделась, что слушатель всего один (да и тот невнимательный), и принялась гудеть себе под нос заунывную мелодию.
Тайра попыталась представить, где у травы нос, и улыбнулась. Затем аккуратно вложила между страницами выдернутую из тулу нить, с осторожностью и трепетом закрыла книгу, потушила пляшущие по бокам в баночках с воском огоньки и выдохнула. Положила голову прямо на название, уперлась лбом между колец и очень по-человечески, совсем как когда-то зевнула.
За окном окончательно стемнело; «сигнализация» молчала.
Проваливаясь в очередной период «полудремы», чтобы набрать сил и вновь броситься в бой, Тайра думала о том, что так гораздо лучше: когда снова есть день и ночь, когда по улице движутся тени от предметов, когда вокруг знакомые стены, а в камине без устали бормочет собеседник. И не нужно поддерживать беседу и выбирать тему — можно просто слушать. Читать и слушать или спать и слушать.
Когда под ворохом из черных спутанных вьющихся волос окончательно закрылись веки, в темном камине прогорел и последний сухой стебелек; стих далекий издаваемый растением голосок, песня прервалась, и наступила полная тишина.
Глава 6
Стоило постучать пальцем по огромному идеально прозрачному стеклу, отделяющему коридор от зала совещаний, в котором на данный момент находилось по меньшей мере человек шестьдесят, как все головы синхронно, как по команде, повернулись.
Дина чертыхнулась. Так она и думала: лучше было послать мысленный зов, и тогда бы все эти равнодушные лица, все эти похожие, как две капли воды, взгляды, сейчас бы не упирались прямо в ее одинокую, маячившую в коридоре, фигуру.
Стоящий до того в центре окруженного длинными столами пятачка Дрейк тут же заспешил по направлению к выходу.
Пока он шел, Бернарда мысленно морщилась и скептически взирала на его подчиненных: почти все русоволосые, все в одинаковой серебристой форме, все с прямыми, будто кол им в позвоночник вставили, спинами.
