— Синта была у него! Мальчишка дал ей нож. Свяжите его!
Двое матросов бросились к Гискону, скрутили ему руки верёвкой и привязали к мачте.
Прошло немало времени, и Гискон погрузился в полуобморок. Странные видения отягощали его рассудок. Он в Карфагене у ограды храма Тиннит, только за оградой не сад с посыпанными песком дорожками, а костлявый и ребристый берег. Из-под груды камней поднимаются какие-то удивительные колючие растения. По берегу ходит Гуда. Лев бьёт себя хвостом по бокам и, открыв пасть, ревёт. В этом рёве грозный вызов и отчаяние. Но вдруг становится тихо, и уже не рёв слышится, а шёпот «Где Синта? Где Синта?» Ганнон. Сколько укора в его взгляде! Сколько боли и мольбы! Гискон не может этого выдержать. Шёпот разрывает сердце, и каждое слово жжёт огнём: «Где Синта? Где Синта? Ты её не уберёг, Гискон. Ты мог пойти с нею вместе. У тебя сильнее руки и зорче глаз». Гискон чувствует, как жёсткие пальцы стискивают ему ухо. Он слышит шипение: «Щенок!» Это какое-то чудовище с лицом Мастарны. Вместо рук у него извивающиеся змеи, вместо ног — рыбий хвост. Гискон в море. Чудовище плывёт навстречу. Ганнон бросает с палубы нож. Нож не падает, а летит как рыба, описывая дугу, и Гискон успевает заметить, что это тот самый нож, который взяла Синта. Узкое изогнутое лезвие блестит на солнце, как чешуя. Но прежде чем Гискон успевает схватить нож, он слышит знакомый злобный голос:
— Свезите его на берег! Пусть он узнает цену серебра!
Гискон открывает глаза. Нет, это уже не бред. Мастарна наклонился над ним. У этруска и руки и ноги, только в неподвижном взгляде есть что-то от того отвратительного чудовища, которое снилось Гискону.
Корабль стоит на якоре неподалёку от высокого гористого берега. Волны потеряли свой зеленоватый оттенок и стали желтовато мутными.
«Мы в устье реки», — подумал Гискон.
Саул приказал матросам спустить на воду лодку.
И вот Гискон лежит на её дне. Высокие борта позволяют ему видеть только небо.
— Погоди! — донёсся приглушённый голос Мастарны. — Возьми и этого. Продашь обоих!
Послышался шум падающего тела и лёгкий стон. Потом Гискон ощутил прикосновение чьей-то руки. Чернокожий мальчик склонился над ним. Ударяя себя ладонью в грудь, он несколько раз повторил: «Дауд!» — и доверчиво прижался к Гискону.
До сих пор ему казалось, что все эти белые люди, которые заманили его братьев на корабль и привязали их гремящими верёвками к вёслам, одинаково жестоки. Но этот белокожий мальчик так же страдает, как и он сам. Его тоже связали и куда-то везут. Как ему сказать, чтобы он понял слова: «Будь моим братом!» Он улыбнулся — он понял. Значит, белые люди умеют не только бить и кричать, но и улыбаться.
Лодка отчалила. Раздался какой-то стук, сменившийся ровным поскрипыванием вёсел, вдали замирала песня:
Ведь смерть нам родная сестра…Родная сестра…
Гискон втянул ноздрями воздух. Кожа Дауда пахла чесноком. Это был запах дома и пылающего очага. Какое-то тёплое чувство шевельнулось в сердце Гискона. Ещё на родине он видел эфиопов и слышал, как о них говорили: «Чёрная кожа, чёрная душа». Нет! У этого чернокожего мальчика светлая душа! Он один пожалел его!
Лодка ткнулась носом в берег. Саул вытащил Гискона и Дауда и швырнул их на прибрежные камни. Тотчас же подбежали какие-то люди. Они перевернули Гискона, как мешок с песком, и стали ощупывать его мускулы. Они яростно торговались, размахивая руками, делали вид, что уходят, и вновь возвращались. Наконец они швырнули Саулу серебряный слиток, и тот, подхватив его, скрылся.
Потом карфагенянина и маленького эфиопа бросили в большую лодку. На дне её лежали, не шевелясь, двое белокурых людей со связанными руками и ногами. Они о чём-то говорили, странно выпячивая губы. Только одно слово в их речи понял Гискон: «Бетис».
Погасший фитиль
В нише чадила лампа. Гискон за полгода работы в рудниках знает, что эта лампа заменяет солнечные часы. Догорит масло, потухнет фитиль — и кончится смена. Утомлённые рабы смогут подняться наверх. Там их ждёт похлёбка из прогнившего ячменя и отдых на голой земле, а тех, у кого ящик не полон рудой, — плети из крокодиловой кожи.
Ящик был изобретением хозяина рудников, его гордостью. Он избавлял от необходимости держать внизу надсмотрщиков. Надсмотрщики были свободными людьми. Они дорого брали за то, что спускались под землю, где каждую минуту грозила опасность обвала или смерть от руки строптивого раба… Под землёй был лишь один надсмотрщик, а остальные находились наверху — у ящиков.
Ящиков было пятьдесят — столько же, сколько взрослых рабов. На каждого взрослого раба приходилось четверо подручных, мальчиков или девочек. Они пролезали на четвереньках там, где не пройти (взрослому, оттаскивали породу на волокушах, поднимали её наверх в корзинах и наполняли ею ящик. К концу работы главный надсмотрщик знал, кто плохо работал, а раб и его подручные понимали, что их ждёт, если ящик будет неполным.
Понимал это и сириец Силен, вместе с которым работали Гискон и Дауд. Гискон слышал, что Силен считался когда-то силачом. Но теперь этого не скажешь. Вот он опять закашлялся и никак не может остановиться. Он держится руками за впалую грудь. Оковы на его ногах звенят. Говорит он дрожащим голосом:
— Таким я стал после неудачного побега. Меня били пятеро надсмотрщиков, обливали водой и снова били…
Отдышавшись, он берётся за кирку. Но, видно, в руках его совсем нет сил. Кирка отбила лишь несколько небольших кусочков породы. Но всё же ящик Силена будет сегодня полным, потому что другие, более сильные рабы помогут ему.
Подтаскивая к выходу тяжёлые куски породы, которые ему украдкой подбрасывали невольники, Гискон думал, о том, как несправедливы те, кто не считает рабов за людей. Правда, ведь и он так думал, пока не стал рабом сам.
В забое тихо. Гискон подносит фонарь к лицу Силена. Глаза его закатились, но губы, покрытые пеной, что-то шепчут.
«Пить… пить», — услышал карфагенянин и, повернувшись, побежал к люку.
Воды в шахте не оказалось. Просунув голову в отверстие, откуда лился скупой свет, Гискон попросил, чтобы в шахту спустили воду.
Пока Гискон с амфорой бежал к забою, лампа-часы уже успела погаснуть, и надсмотрщик неторопливо колотил в железный щит, подвешенный к потолку. Удары глухо отдавались по подземным коридорам.
Гискон торопился. Споткнувшись о кусок породы, он упал и больно ушиб колено. У входа в забой он увидел распростёртое на земле тело Силена.
Гискон наклонился над сирийцем и приложил ухо к его груди. Сердце Силена уже не билось.
Справа и слева по подземным коридорам шли, согнувшись, люди. Маленький фонарь, прикреплённый ко лбу обручем, делал их похожими на одноглазых великанов. Об этих великанах рассказывал как-то Мидаклит. Где теперь этот учёный эллин? Что стало с суффетом? Удалось ли им добраться до Керны?
Наверх Гискон поднялся последним. Щуря глаза от яркого света, он смотрел на окруживших его надсмотрщиков.
— Силен умер! — сказал он им.
— Его счастье, — бросил равнодушно один из надсмотрщиков, — но ты получишь его долю.
Гискон вздрогнул. И вот жёсткие руки схватили его, и жгучие удары обрушились на плечи и голову мальчика.
Суффет Хирам
Гискон поправлялся. Силы его восстанавливались. Заботливые рабыни приносили ему лепёшки, испечённые из дубовых желудей. Дауд по вечерам растирал ему спину оливковым маслом и пел песни на своём языке. У этих песен была такая грустная, щемящая сердце мелодия! Она уводила в далёкие травянистые степи, где живут свободные, как ветер, смелые охотники. Они ставят ловушки на зверей, делают засады на слонов, но никогда не поднимут руку на пришельца.
Всё чаще Гискон с тоской вглядывался в поднимающиеся за рудниками холмы. За этими холмами к востоку жили вольные племена. Рабы называли их кемпсами. Но как добраться до этих кемпсов, если на каждом шагу у тебя стража и огромные псы, обученные охоте за людьми!
Гискон вспомнил поразивший его в своё время рассказ суффета Гадеса о серебряных пифосах, из которых поят скот. Суффет не упомянул о колодках из серебра, в которые заковывают пойманных беглецов. Серебро! Раньше ему нравилось звонкое звучание этого слова, холодные переливы составляющих его звуков. А теперь он в нём слышит бряцание оков, грубую брань надсмотрщиков, надрывный кашель. Серебро! Вот твоя цена!
Грубый голос заставил Гискона вздрогнуть:
— Вставай, падаль!
Гискон с трудом поднялся и двинулся вслед за надсмотрщиком. Но куда его ведут? Неужели опять в рудники? Нет, дорога ведёт к реке. Несколько десятков рабов кирками и лопатами чинят дорогу. А вот и Дауд. Надсмотрщик молча показал Гискону на лежащую близ дороги лопату. Мальчик взял её. Лопата показалась ему очень тяжёлой, словно вся она сделана была из свинца. И только тут он понял, насколько ослабел за эти страшные месяцы неволи.
