— Черную услугу оказал ты ему, Бэк, — сказал он, помрачнев. — Не увидим мы больше ле Мерсера.
Тут как раз пришли за мной — доставить к капитану. Питер шепнул, чтоб я все отрицал.
Боже, как кричал мистер Уорсингтон! Как он бесновался! Дату побега легко установили, потому что в этот день Боба видели матросы в последний раз. А вот кто помог ему удрать с флейта?
Капитан божился, что перепорет всю команду, виновного же подвергнет килеванию [128]. Я не особенно его боялся, надеясь на бабкино влияние среди старшин. Но адвокат… у этого котелок варил не по-нашему! Конечно ему что-то нашептал Блэнд. Он был тут. Наш пророк невзлюбил меня еще с тех пор, когда я увернулся от чар его дочки Люси, а бабку он тихо ненавидел. Она не выносила его кривляний и не стеснялась высказываться на этот счет.
В ответ на вопрос, что я делал ночью на юте, мне бы сказать: шел в гальюн. Но я постеснялся такого неизящного объяснения и наврал, что заканчивал запись в протоколе после совещания. Воистину, лучше поскользнуться ногой, чем языком!
— Странное, весьма странное усердие, — начал мистер Уорсингтон. — Вас видел мистер Блэнд уже после полуночи, хотя совещание окончилось около десяти. Дайте-ка книгу протоколов… Вот оно, семнадцатое число. Запись здесь занимает всего полстранички. На десять минут работы. Ну-с, молодой лжец, что вы делали еще два часа?
Мне очень живо представился увесистый замок на дверях камеры, где еще недавно сидел Питер. Но тут явилось озарение свыше. Я возьми и скажи, что мистер Блэнд встретил меня не в полночь, а в начале одиннадцатого.
— Что вы такое мелете? По-вашему, взрослый человек не различит часовой стрелки?
— Не различит, сэр, — сказал я, — если пьян в дугу. У него и глаза-то были закрыты!
Невмоготу рассказать, что было дальше: смех разбирает. Блэнд обрушил на мою голову самые изощренные древнеиудейские проклятия и не мог остановиться, пока присутствующим не стало ясно, что он и сейчас в подпитии. Меня отпустили.
Зато на следующее утро всех поразила весть: «законтрактованных» заковывают в кандалы.
«Законтрактованные слуги» — их также называли «удвоенные», из-за того, что лист контракта волнообразным надрезом делился на два экземпляра, — пять лет душой и телом принадлежали компании, которая их везла со всем добром, скотом и домочадцами. Были еще «выкупные» — те могли расплатиться с компанией через небольшой срок по приезде, иначе также становились рабами. Но на борту «Красивой Мэри» все смешались: зажиточные пайщики компании вроде Бланкета и захудалые коттеджеры, имущество которых умещалось в дедовском сундуке, — всех их сблизили и сравняли несчастья, и мистер Уорсингтон, бывало, возвышенно толковал о Вергилии с Джорджем Пенруддоком. Теперь же он надел на своего ученого собеседника кандалы, которые с того только недавно сняли. Не везло несчастному учителю!
Видно, и агент, и капитан сами стыдились своей затеи: людей вызывали втайне и поодиночке в особое помещение. Там дюжие матросы хватали их за плечи и усаживали на скамью, а корабельный слесарь с шутками и прибаутками набивал им на ноги железо. Всем: молодым и старым, мужчинам и женщинам. Закованных из отсека уже не выпускали — так были напуганы агент и капитан потерями рабов в пути и вдобавок бегством ле Мерсера.
На спардеке царило смятение. Бабка моя… нет, никогда еще я не видел ее в таком негодовании! Поистине она «метала и разбрасывала окрест себя горящие головни»: «Где ваши ружья, пуритане? Где ваша совесть?»
Ружья у пуритан были под рукой, и односельчан им было жаль, но всякому же ясно, что «законтрактованный» — такая же собственность компании, как, скажем, овца или корова, даром что не блеет и не мычит! Начались дебаты, как рассматривать вопрос: юридически, нравственно или теологически, как взглянули бы на дело Иисус сын Сирахов, Товит, Варух, прочие пророки…
Не видя в этом толку, бабка моя распорядилась вызвать «этого плимутского Ровоама» [129]. Думали, что Уорсингтону будет недосуг спуститься в спардек. Нет, спустился — и какой причесанный, опрятный, холодно-учтивый! Наше мужичье невольно расступилось перед этим воплощением джентльменства.
— Общая сумма задолженности лиц, на коих надели узы, составляет две тысячи фунтов девять шиллингов и восемнадцать пенсов, — деловито объяснил м-р Уорсингтон. — Кто внесет означенную сумму в залог? Тогда оковы снимут… Любезная мистрис Гэмидж, вы, кажется, хотели что-то сказать?
Увы, перед этой цифрой и моя бабка спасовала! У нее не было и половины таких денег в наличности, а против сугубо делового предложения не возразишь. Тут, кстати, подняли вопрос о паях: кто, значит, на какой кус земли может рассчитывать. М-р Уорсингтон объяснил, что члены Плимутской компании, которые внесли по сто фунтов, имеют право на шестнадцать тысяч акров [130], «ассистенты» же, то есть он сам, капитан и Лайнфорты, — на половину таких участков. «Путешественники первой категории», вроде нас с бабкой, внесшие по двадцать пять фунтов, получат четыре тысячи акров, остальные — от ста и ниже. Выходило как будто неплохо, но где взять эти самые акры, если кругом дикари, голландцы или французы?
— Ну-с, — весело сказал агент, — теперь сообщу вам, друзья, приятную весть: судно входит в Массачусетский залив!
Он знал, этот продувной малый, с чем идет на спардек. Все так истомились по твердой земле, что рассудили, должно быть, как и я: ну что ж, оковы на людях — это всего лишь до берега, а берег — вот он!
Одна м-с Гэмидж осталась недовольна. По крайней мере, когда я веселыми прыжками продемонстрировал свое настроение, она закатила мне такую затрещину…
А я-то при чем?
Стоял Месяц Падающих Листьев. На широте 43° нас встретило холодное течение, почти пресное, и, когда мы огибали мыс Код, в лица наши пахнуло осенней сыростью, схожей с запахом прелого брусничного листа, к которому примешан горьковатый дым костров. Прямо по носу корабля маячил узкий Кейп-Код, напоминающий согнутую в локте руку; в это время судно шло сквозь полосу туманов, которые плыли низко над водой. На всем пространстве океан как бы дымился, но мыс выступал весь, с белыми песчаными дюнами, зеленой, уже побуревшей травой и дремучим лесом в глубине.
Мыс по бакборту разворачивался своей северной стороной и отходил на юг. Мы были в Массачусетском заливе, и ветер, словно предчувствуя конец пути, до краев забил наши паруса. Реи мачт, похожие на твердо простертые руки, держали вздутую белоснежную массу с таким напряжением, точно вот-вот она унесет нас ввысь. Вода лепетала под форштевнем и, вздымаясь, мягко падала, расчесанная на две правильные пряди; в ее бульканье и шорохе явственно звенело: «Конец пути!».
