— На этот счет не беспокойтесь, — заверил Ральф Шульц. — Неважно, что мы станем делать ради того, чтобы их ублажить. Культурная ассимиляция в любом случае исключена: мы совершенно не похожи на них; я только теперь начинаю понимать, насколько различия между нами глубоки.
— Вот именно, — сказал Лазарь, — насколько.
Форд повернулся к нему:
— Что вы этим хотите сказать? Вас что-то тревожит?
— Да ничего… Только вот я что-то никогда не разделял общего энтузиазма насчет этой планеты.
В конце концов договорились, что обряд посвящения пройдет вначале кто-нибудь один и расскажет о нем остальным. Лазарь настаивал на своей кандидатуре, ссылаясь на право старшего. Ральф Шульц возражал: это его обязанность; но Форду удалось переспорить всех. Он заявил, что, как руководитель, отвечающий за всех, должен пойти сам.
Лазарь проводил его до входа в храм, предназначенный для церемонии. Форд был без одежды, как и всякий джокайра, Лазарь же оставался в килте, поскольку обряд не допускал присутствия посторонних. Многие колонисты, за долгие годы полета соскучившиеся по солнцу, предпочитали ходить нагишом там, где позволяли приличия, а джокайра практически вовсе не носили одежды, но Лазарь всегда был одет — отнюдь не в силу своих моральных принципов: бластер на голом человеке выглядел бы более чем странно.
Криил Сарлоо приветствовал гостей и повел Форда в храм. Лазарь крикнул вслед:
— Не вешай нос, браток! — и принялся ждать. Выкурил сигарету, прошелся взад-вперед. Лазарь понятия не имел, сколько времени уйдет на процедуру, и неопределенность усугубляла томительность ожидания: казалось, каждая минута тянется по меньшей мере полчаса.
Наконец двери распахнулись; из храма повалили туземцы. Они были чем-то сильно озабочены и при виде Лазаря отворачивали в сторону. Вскоре вход был свободен, и на пороге появился человек. Пулей вылетев из храма, он бросился бежать не разбирая дороги.
Это был Форд.
Не останавливаясь, он миновал Лазаря, слепо устремившись вперед, но через несколько шагов споткнулся и упал. Лазарь поспешил к нему.
Форд не пытался встать. Он лежал ничком; плечи его содрогались в неудержимых рыданиях. Лазарь, присев на корточки, тряхнул его:
— Слэйтон! Что стряслось? Что с тобой?
Форд поднял голову, взглянул на Лазаря мокрыми, полными ужаса глазами и на миг перестал рыдать. Говорить он не мог, но Лазаря, похоже, узнал — протянув руку, Форд прижался к нему и зарыдал пуще прежнего.
Рывком высвободившись, Лазарь отвесил Форду крепкую пощечину.
— А ну, прекрати! Выкладывай, что там стряслось?
Голова Форда мотнулась под ударом. Он прекратил плач, но все еще не в силах был говорить. Взгляд его был мутен. Вдруг на него упала чья-то тень. Оборачиваясь, Лазарь выхватил бластер. В нескольких футах от них стоял Криил Сарлоо, не делая попыток приблизиться. Удерживал его не бластер в руке Лазаря — бластеров он до этого никогда не видел.
— Ты?! — сказал Лазарь. — Чтоб вас… Что вы с ним сделали?
Сообразив, что туземец его не понимает, Лазарь перешел на местный язык:
— Что случилось с братом моим, Фордом?
— Возьми его, — выговорил Сарлоо дрожащими губами. — Плохо. Очень, очень плохо.
— Это ты мне говоришь?! — буркнул Лазарь, не удосужившись перевести это на язык джокайра.
3
Совет был экстренно созван в том же составе, за исключением председателя. Лазарь рассказал о происшедшем. Шульц доложил о состоянии Форда:
— Пока что медики не нашли никаких видимых причин его болезни. С уверенностью можно сказать, у администратора неизвестно чем вызванный острый психоз. В контакт с ним вступить до сих пор не удалось.
— А вообще-то он что-нибудь говорил? — спросил Барстоу.
— Несколько слов — и то самых простых. Еда, питье. Любая попытка выяснить, что же его настолько потрясло, вызывает мгновенный приступ истерики.
— И диагноза поставить невозможно?
— Что ж, если вы хотите узнать мое мнение, то, попросту говоря, он до смерти напуган. Но, — добавил Шульц, — я никогда не видел ничего подобного, хотя не раз имел дело с синдромом страха.
— А вот мне доводилось такое видеть, — неожиданно сказал Лазарь.
— Где? При каких обстоятельствах?
— Лет двести назад, — начал Лазарь, — когда я был еще маленьким, я поймал взрослого койота и запер в загоне. Я думал, что смогу его выдрессировать, как охотничью собаку. Но ничего из этого не вышло. И вот сейчас Форд ведет себя точь-в-точь как тот койот.
Наступило тягостное молчание. Тишину нарушил Шульц:
— Я не совсем понял, что вы хотите сказать. В чем же сходство?
— Да, в общем-то, — протянул Лазарь, — я только предполагаю… Что там стряслось, наверняка может сказать только сам Слэйтон, если в силах будет говорить. Я так думаю, мы все здорово обмишурились насчет этих джокайра. Мы посчитали их людьми только оттого, что они с виду похожи на нас и так же цивилизованны. А на самом деле они вовсе никакие не люди. Они — домашние животные. Нет, погодите, — добавил он, — я знаю, о чем вы думаете. На этой планете и люди есть, верно. Настоящие. Они живут в храмах, и джокайра зовут их богами. И это действительно боги!
Никто не перебивал Лазаря, и он продолжал:
— Конечно, вы сомневаетесь. Поймите: не собираюсь я вам тут метафизику разводить, просто говорю, что пришло в голову. Я уверен в одном: в храмах кто-то живет, и этот кто-то настолько могуществен, что его можно назвать богом. И кем бы эти твари ни были, именно они на этой планете главная раса, то есть люди. Все остальные — и мы, и джокайра — для них просто скоты бессмысленные, ручные или дикие. Мы ошиблись, посчитав местную религию за предрассудок, это совсем не так.
— И ты думаешь, — медленно произнес Барстоу, — именно здесь ключ к разгадке случившегося с Фордом?
— Верно. Он встретился с одним таким по имени Криил и сошел с ума.
— Судя по всему, — подытожил Шульц, — согласно вашей гипотезе, всякий человек от встречи с «богами» должен сойти с ума?
— Не совсем, — ответил Лазарь. — Больше всего я боюсь не сойти с ума от такой встречи.
В тот же день джокайра прекратили общаться с землянами. Это было к лучшему: над колонией и без того навис страх — страх перед неизвестностью, которая не имеет лица, неизвестностью, которая страшнее смерти, неизвестностью, сама встреча с которой может превратить человека в безвольное и бессмысленное животное. Никто больше не видел в туземцах отзывчивых и безобидных друзей. Они стали казаться марионетками, приманкой, закинутой незримыми, могущественными существами, обитающими в храмах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
