— Это меня радует, конечно, но меньше, чем вы могли бы ожидать, — морщась от боли и с трудом сдерживая уже готовый вырваться стон, ответил ему дон Пармесан. — Сделав такой огромный крюк, мы в результате подойдем к Чако со стороны Монте-де-лос-палос-Негрос, а у подножья этой вершины растут непроходимые леса. Тогда как, если бы повернули на север немного раньше, наш путь в Гран-Чако был бы несравненно более легким.
— Вы считаете, следовательно, что мы уже выехали из долины Рио-Саладо?
— Неужели в этом можно сомневаться?
Дон Пармесан задал этот вопрос тихо и как-то вяло, хотя, казалось бы, по логике его же собственного характера и поведения, ему следовало произнести его с этаким праведным возмущением. Можно было подумать, что он желал получить новое доказательство недоверия к себе. Но, скорее всего, причиной вялости хирурга была просто сильнейшая боль, которую он испытывал, хотя и не жаловался на нее, в чем надо отдать ему должное.
Фриц озадаченно молчал, но тут произошло нечто, подстегнувшее всю троицу, словно электрический разряд: они заметили с правой от себя стороны пасущихся пампасовых оленей [46]. Они поняли друг друга без лишних слов и тотчас взяли правее, не сводя трех пар глаз с одного молодого оленя, несколько отдалившегося от остального стада.
Олень заметил опасность и устремился к стаду, однако не слишком быстро, словно он моментально сообразил, что лошадям его все равно ни за что не догнать. Некоторое время между оленем и его преследователями сохранилась одна и та же дистанция, но, как только лошади перешли на быстрый аллюр, олень тоже прибавил скорость и без особого напряжения быстро добежал до своего стада, оставив охотников далеко позади себя. Теперь уже в движение пришло все стадо, устремившись к видневшемуся невдалеке лесу, в котором вскоре и скрылось. Путешественники остались не солоно хлебавши, Одно у них было утешение: они заметили, что на опушке леса блеснула под солнцем гладь воды.
— Увы, — меланхолично произнес дон Пармесан, — жаркое от нас сбежало. Сеньоры, вам приходилось когда-нибудь раньше есть мясо страуса-нанду?
— Я не пробовал его ни разу в жизни, — признался доктор. — Какого оно вкуса?
— Не отличишь от подметки, причем сильно стоптанной! Только умирая с голоду, можно заставить себя его есть.
— А масло, по-латыни «бутриум», не может его смягчить?
— Я лично никогда не пытался этим заниматься, сеньор, и не стану пытаться. По одной простой причине: ни за что на свете не соглашусь расходовать понапрасну такой чудесный продукт, как масло, на такое плохое мясо. А почему, интересно, вы задали этот вопрос? У вас что, разве есть масло с собой?
— Нет, но на теле страусихи имеются ее собственные жировые отложения, которые можно было бы использовать в кулинарных целях.
— Жир? У страусихи! У такой-то резвой бегуньи? Да нет у нее никакого жира, разве что небольшой намек на него.
— Пожалуй, вы правы, энергия, затрачиваемая птицей при быстром беге, сжигает все ее жировые отложения, если они вдруг у нее и появятся на короткое, относительно спокойное для нее время. И все же, должен вам сообщить, жир у нее должен быть: внутри каждой мышцы любого животного есть жировые прослойки.
— Ну, если мы будем жарить страусиное мясо, надеясь на эти прослойки, то оно получится у нас не мягче хорошего кресла из дуба. Нет, и пытаться не стоит, только время потеряем. Лучше сразу подумать о какой-нибудь иной возможности подкрепиться. К тому же, поскакав за оленями, мы потеряли нашу путеводную нить — следы неведомых нам пока всадников. Надо бы вернуться к этим следам.
— Поздно, к сожалению, — сказал Фриц. — Вот-вот стемнеет. Пора подумать и о ночлеге. Благодарение Богу, хоть лошади наедятся здесь прекрасной травы. Не стать ли нам всем тоже травоядными? Сколько проблем сразу бы отпало!
Фриц был, как в большинстве случаев, прав, но не учел одного очень важного обстоятельства: за ночь трава впитывает очень много влаги, и наутро следы на ней различить будет невозможно.
Путники подъехали к лесу, спешились, осмотрелись. Лес был довольно густой, состоявший из кактусов нескольких видов, а также огромного разнообразия видов бобовых растений. Край леса огибал неширокий ручей, впадавший невдалеке в небольшое озерцо с прозрачной, чистой водой. Возле него наши путешественники и расположились. Вскоре разгорелся костер, и — делать было нечего — они взялись за приготовление жаркого из страусиного мяса. Разделка птицы оказалась делом далеко не простым. Кожу они с нее стянули вместе с перьями. В желудке у страусихи были остатки растений, песок, камни, а еще лезвие ножа и шпора от сапога гаучо. Страусиха, похоже, была не особенно разборчивой в еде. Мясо ее, однако, с виду не производило впечатление грубого и резалось довольно легко. Дальнейшее исследование внутренностей птицы показало, что яиц она могла снести еще очень много: самые маленькие из них были размером с горошину, а иные — с кулак молотобойца. Самые крупные из них путешественники положили в золу от костра, но запах, который пошел от печеных яиц, нельзя было назвать приятным. Грудинная часть мяса страусихи выглядела очень аппетитно и была немедленно отправлена на вертеле из ветки в огонь, но едва Фриц взял в рот первый кусочек этого жаркого, как тут же его и выплюнул, и еще очень долго потом прокашливался, словно в горле у него сильно першило.
— Кошмар! — наконец выдавил он из себя. — Это и верно настоящая подметка!
Доктор Моргенштерн не смог откусить и самого маленького кусочка.
— Хм… — вслух подумал Фриц. — А что, если сделать из этой подметки отбивную?
Положив свой кусок мяса на землю, он отбил его как следует дулом своего ружья. Мясо стало как будто бы несколько мягче, во всяком случае, на вид… Но когда его снова подержали над огнем, приобрело твердость настоящего камня.
— Итак, — резюмировал Фриц с профессорским видом, — мы убедились в абсолютной верности гипотезы о том, что мясо маленьких птичек гораздо вкуснее и нежнее мяса гигантских представителей царства пернатых. Мы зря израсходовали наш порох, друзья мои, вот что я вам скажу! Да еще понапрасну взяли грех на душу, убив эту совершенно бесполезную для нас птичку. Ужасно! Где же нам теперь добывать пропитание?
Над головой Фрица раздался какой-то непонятный шорох, словно там, прячась за сплетением зеленых плетей одного из бобовых, сидел некто, собиравшийся дать ответ на вопрос Фрица, почти риторический в сложившихся обстоятельствах. Фриц поднял глаза. Да, это был прямой ответ, воплощенный в животном, сильно напоминавшем ящерицу и отдаленно змею, словом, небольшого дракона, и не сводившем своих светлых мерцающих глаз с огня. Не раздумывая, Фриц выстрелил в него. Животное упало к его ногам.
