Из этого легко было заключить, что обитатели их не имели намерения скоро удалиться отсюда. Вероятно, старшие сыновья и старшие дочери скваттера женились и вышли замуж, и патриарх семейства видел уже вокруг себя новое поколение маленьких скваттеров; почти у всех дверей бегали и ползали ребятишки. Мельница производила тот же особенный шум, который привлек внимание Сускезуса.
— Войди, Бесследный, — вскрикнул Мильакр дружеским тоном, который доказывал, что если он и умел пользоваться чужим, то в то же время готов был предлагать и свое, — войдите и вы, друг его; я не знаю вашего имени, да какое мне до этого дело. Еды хватит для всех; лишним не будете; добро пожаловать. Хозяйка моя примет вас и угостит, она приветлива и расторопна, как пятнадцатилетняя девушка.
Напрасно были сказаны эти слова. При встрече с нами на лице миссис Мильакр не заметно было и признака улыбки. В ее серых глазах, сухом и мрачном виде было что-то отталкивающее. Она была матерью четырнадцати детей, из которых двенадцать остались в живых. Все они были воспитаны среди лишений и опасностей жизни, проведенной в глуши лесов, под вечно непостоянным кровом. Эта женщина перенесла такие страдания, которые могли бы разрушить двадцать обыкновенных темпераментов, но она устояла против всех испытаний, перенося их с таким же терпением, как и в годы своей молодости. Это слово могло бы показаться неуместным для тех, кто бы увидел старуху Пруденс, морщинистую, худощавую, с впалыми щеками, потухшими серыми глазами, с отвислым ртом и выдвинутым вперед подбородком; одним словом такой, какой она представилась мне.
При всем этом заметно было, что в свое время в своих родных горах она была красавицей из красавиц. Во всех случаях, когда я впоследствии имел необходимость быть в отношениях с этим семейством, женщина эта являлась передо мной молчаливой, мрачной и дикой, как тигрица, оберегающая своих детей. Что же касается приема, который она нам устроила, в нем не было ничего замечательного; для американца не удивительно было, что незнакомец садился за его стол, об этом никто не говорил и не думал.
Несмотря на многочисленность семейства Мильакра, в хижине было просторно. Дети от двенадцати до четырнадцати лет разбрелись по всем хижинам; для них было все равно где завтракать; они готовы были есть везде, где только могли протянуть руки к блюду. Завтрак начался в одно время во всех хижинах, по сигналу, поданному Пруденс при помощи большой морской раковины. Я был очень голоден, чтобы терять время на разговоры, и поэтому тотчас же набросился на еду, поставленную на столе.
Моему примеру последовали и другие. Это уже привычка образованного общества говорить во время еды. Скваттеры были еще слишком погружены в жизнь, чисто животную, чтобы думать или говорить о чем-нибудь постороннем, сидя за столом.
Утолив голод, я взглянул в сторону и заметил, что те, кто сидел возле меня, начинали осматривать меня с большим любопытством, нежели какое я заметил вначале. В моем наряде не было ничего такого, что бы могло возбудить подозрение. В то время платье служило резкой чертой, отделявшей один класс общества от другого, и никто не позволял себе нарушать этот порядок. Правда, для путешествия по лесам позволялось отступление. На мне была, как я уже сказал, охотничья блуза, следовательно, наряд, который мог бы обличить меня, был скрыт. За столом нас было немного, всего шесть человек: хозяин и хозяйка, я и Сускезус, парень лет двадцати двух и девушка лет шестнадцати. Парня звали — Зефан, девушку — Лавиния. Она сидела очень скромно. Старик Мильакр и супруга его, несмотря на дикую и почти разбойничью жизнь, которую они вели, постоянно поддерживали строгую дисциплину.
— Не слыхал ли про землемера? — спросила грубо Пруденс, когда все закончили завтракать, не вставая из-за стола. — Этот человек больше всех меня беспокоит.
— Не бойся землемера, жена, — сказал хозяин, — у него и без нас работы на целое лето хватит. Из последних известий, молодой Литтлпэдж, которого прислал сюда отец, этот старый плут занял землемера своими поручениями. А поэтому Литтлпэдж останется здесь до холодов. Мне бы управиться с тем лесом, который я срубил и подготовил — а там мне нет дела ни до землемера, ни до его господина.
— Хорошо, если бы случилось, как ты думаешь, Аарон. Вспомни, посчитай, сколько раз мы селились в разных местах, а для чего? Чтобы опять искать себе жилище. Надеюсь, что я говорю в кругу друзей?
— Будь спокойна, жена. Бесследный мой старинный и верный знакомый, а его друг должен быть и нашим Другом.
Признаюсь, этот разговор поставил меня в неприятное положение.
— Что касается переездов, то я всего два раза переехал, не заставив заплатить себе за постройки. А это не дурно для человека, поменявшего свое жилье семнадцать раз. Притом я еще довольно молод, чтобы переехать восемнадцатый раз. Повторяю: лишь бы продать лес, а там мне нет дела ни до больших, ни до маленьких Литтлпэджей. Без колеса мельница немного стоит, а мое колесо путешествует с нами с тех пор, как мы оставили Вермонт; оно привыкло двигаться и может идти дальше.
— Это так, Аарон, а лес! Вода сейчас мелкая, нужно ждать по крайней мере добрых три месяца, чтобы можно было отправить все. Подумай, сколько мы затратили на приготовление досок времени, труда — и для того, чтобы все это пропало!
— Кто тебе говорит это, жена! — спросил Мильакр, стиснув губы и сжав кулаки. — Эти доски облиты нашим потом, этого уже довольно, чтобы они принадлежали мне.
Мне показалось странным это понятие о собственности. Поэтому не виноват был бы и вор, который, похитив вещи, оросил бы их своим потом. А сколько есть людей, которые убеждены в справедливости таких понятий и которые громко кричат против всех опровержений.
— Я не хочу, чтобы твой труд пропал ни за что, ни про что! — сказала жена. — С тех пор, как мы живем здесь, ты усердно и честно трудился со своими сыновьями. Накладно и обидно будет, — продолжала Пруденс, выразительно взглянув на меня, — если мы срубили деревья, перенесли их на мельницу, распилили на доски, и для чего? Чтобы пришел чужой человек и сказал нам:
«Все это мое!» Где бы это ни случилось, все же это не справедливо; будь хоть в Нью-Йорке или в Вермонте.
Скажите нам, как вас зовут; кажется, в этом нет ничего дурного!
— Решительно ничего, — ответил я хладнокровно. — Меня зовут Мордаунт.
— Мордаунт! — повторила с живостью старуха. — Кажется, мы никого не знаем? Что ты скажешь, муж?
— В первый раз слышу. Для меня все равно, лишь бы он не был какой-нибудь Литтлпэдж.
Услышав этот ответ, я вздохнул свободнее. Потому что очень неприятно было попасть в руки к этим людям, у которых не было ни чести, ни совести. Все они были огромного роста, широкоплечие и атлетического сложения. Нельзя было и думать о сопротивлении, тем более, что у меня не было оружия. Индеец был предусмотрительнее меня; в той хижине, где мы находились, на стенах висели четыре карабина, и, вероятно, у каждого члена семейства было еще собственное оружие. Для людей такого рода карабин был первая необходимость, потому что служил им и средством к пропитанию, и защитой против врагов.
