— В первый раз слышу. Для меня все равно, лишь бы он не был какой-нибудь Литтлпэдж.
Услышав этот ответ, я вздохнул свободнее. Потому что очень неприятно было попасть в руки к этим людям, у которых не было ни чести, ни совести. Все они были огромного роста, широкоплечие и атлетического сложения. Нельзя было и думать о сопротивлении, тем более, что у меня не было оружия. Индеец был предусмотрительнее меня; в той хижине, где мы находились, на стенах висели четыре карабина, и, вероятно, у каждого члена семейства было еще собственное оружие. Для людей такого рода карабин был первая необходимость, потому что служил им и средством к пропитанию, и защитой против врагов.
В это время старуха Пруденс встала из-за стола, чтобы заняться хозяйством. Лавиния молча помогала ей, мы же все вышли из хижины. Я с большим вниманием стал рассматривать поселение Мильакра и все им похищенное.
Похищения эти были немаловажны; позже они были оценены беспристрастными судьями в тысячу долларов.
Следовательно, тысяча долларов была совершенно потеряна, потому что нельзя было ожидать уплаты от таких людей, какими были Мильакр и его сыновья. Такие люди всегда готовы сказать: «Я за все отвечаю, я все обеспечу».
Вообще, много любят обещать те, которые ничего не имеют.
— Не дурен кусочек, — сказал Мильакр, настоящее имя которого было Аарон Тимбернан, — славный кусочек, господин Мордаунт. Жаль было бы отдать его такому человеку, который и в глаза его не знает.
— Вы знаете законы?
— Я знаю только то, чему научился на протяжении жизни.
— Ну, так вы не очень разбираетесь в них; это видно по вашему лицу. Но по разговору вашему, по тому, как вы объясняетесь, видно, что вы грамоте обучались, а поэтому должны все же знать больше нас, жителей лесов.
— Если я и приобрел кое-какие познания, — ответил я скромно, — мне однако не помешало это, как вы видите, вести лесную жизнь.
— Если есть к чему наклонность, то всегда надо уступать ей. Попробуйте удержать в четырех стенах тех, которым необходимо дышать свежим воздухом! Не знаете ли вы, можно ли будет продать строевой лес выгодно нынешней осенью?
— Все идет хорошо со времени мира, и поэтому можно; думаю, что лес не потеряет своей цены.
— Пора, пора! На протяжении всей войны лучшая доска была не дороже куска коры. Мы терпели восемь тяжких лет, я хотел уже все это бросить и отправиться куда-нибудь, но подумал: все на свете имеет свой конец, а поэтому и война когда-нибудь закончится.
— Это справедливо. В самом деле, я думаю, что война была для вас не лучшим временем.
— Отвратительное время!.. Впрочем, война, как н мирное время, имеет свои хорошие стороны. Однажды неприятель ловко захватил большой обоз с провиантом; там была и свинина, и хлеб, и ром из Новой Англии, и чего только там не было! Чтобы все это увезти, он нанял все повозки, какие были поблизости; пошли и мои лошади. Я сначала отговаривался, потому что лошади были заморены, а потом, наконец, согласился. Земля была лесистая; я твердо знал все тропинки, все углы и закоулки, а поэтому, выбрав удобную минуту, свернул в сторону, так что никто и не заметил меня, и преспокойно добрел с поживой к своей хижине, как будто на рынок съездил. Никогда еще удачнее этого я не путешествовал, да и главное, что поездка была не далекая.
Старик скваттер остановился и захохотал. Смех его был так чистосердечен, как будто совесть никогда не упрекала его ни в чем. Этот эпизод казался ему прекрасным; он рассказал его мне, по крайней мере, раз шесть за короткое время, которое я провел с ним. В первый раз я увидел легкую улыбку на лице Зефана. И в то же время я заметил, что этот молодой человек с мужественной и грубой осанкой не спускал с меня глаз и взглядами своими начинал смущать меня.
— Действительно, счастливый для вас случай, — сказал я, когда радость его несколько затихла, — особенно если вы не должны были возвращать захваченного правительству.
— А зачем возвращать? Правительство было бедное, я согласен, но все же оно было и будет богаче меня. Когда вещь переходит из рук в руки, то и владельцы меняются.
О, бедная человеческая натура! Тебя везде встретишь.
Человек, дурно поступивший, всегда ищет средство извинить себя. Когда рассудок его омрачен страстями, он всегда требует новых правил, новых условий для своей защиты.
— Не случалось ли вам когда-нибудь быть по своим делам в суде? — осмелился я спросить у скваттера.
Мильакр, перед тем, как ответить, немного подумал.
— Да, случалось. Мне сказали однажды, что если я знаю право, по которому владею землей, то могу смело защищаться от законного владельца. Я явился в суд, но, господин Мордаунт, меня ощипали там как цыпленка, и больше меня туда не заманят. После этого уже прошло много времени; это случилось до войны с французами.
— А если Литтлпэдж узнает, что вы живете здесь, и если он захочет заключить с вами контракт, какие были бы ваши условия?
— О, я люблю торги. Это душа жизни, а так как генерал Литтлпэдж имеет права на эту землю, то я много требовать с него не стал бы. Если бы он согласился решить дело без шума, так, между нами, как полагается хорошим людям, я не стал бы долго ломаться. Не люблю судейских приговоров — они проучили меня.
— Какие же были бы ваши условия? Вы мне ничего не сказали.
— Мои условия? Очень выгодные. Я никогда не употребляю во зло прав моих. Вот в каком положении дело: господин Литтлпэдж имеет права на эту землю на бумаге, как я слышал, а я владею этой землей. Да и смешно было бы не воспользоваться таким местом, где есть и лес, и место для мельницы, и другие условия.
Мильакр снова захохотал; если ему приходилось хоть раз быть в веселом расположении духа, то радость его выражалась так продолжительно и шумно, что он поневоле должен был прерывать разговор. Насмеявшись вдоволь, он продолжал:
— Кто имеет понятие о лесах, тот согласится, что жить здесь очень выгодно, и этой выгодой я теперь пользуюсь. Вот шестьдесят три акра земли, которые чисты как ладонь: чище этого места не найдешь во всем кантоне.
— Не думаете ли вы, что Литтлпэдж будет смотреть на это, как на улучшение, когда срублены все деревья?
Вам должно быть также хорошо известно, как и мне, что лес придает ценность земле, особенно в этой стороне, где доставка его так свободна по Гудзону.
— Боже мой! Молодой человек, неужели вы полагаете, что я сам не думал об этом прежде, чем перенес сюда свою хижину? Не вам учить меня, старика, где лучше начинать вырубку. У меня сейчас на берегу реки и на дворе сто двадцать тысяч лучших досок, да еще есть довольно деревьев, из которых можно напилить столько же. Мне кажется, судя по вашему разговору, что вы должны знать этого Литтлпэджа; а так как я не люблю идти кривым путем к делу, а люблю правду и справедливость, то согласен сказать вам мои намерения для того, что если бы вам случилось встретить Литтлпэджа, то чтобы вы могли сказать ему про Мильакра, как про умного человека. Но условия мои крайние. Если генерал не помешает мне спокойно отправить мой лес на рынок, собрать хлеб, унести двери, окна и все железные вещи, одним словом все, что можно взять от мельницы, то я согласен удалиться отсюда весной, чтобы тот, кто займет это место, мог бы сделать посев.
