Читаем без скачивания Б/У или любовь сумасшедших - Трифонова Ольга

Ирина тихо закрыла дверь и ушла к себе. До утра она не спала, и за завтраком мистер Вуд, вглядываясь в нее, с тревогой спрашивал, здорова ли она, хорошо ли себя чувствует.

Ирина сказала:

— Все нормально, просто снились плохие сны.

— Какие? — оживленно спросил мистер Вуд.

Он был большим охотником до всяких психобиологических явлений.

— Вечером расскажу. А сейчас мне пора в «Army and Navy»[8]. Там сегодня сэйл.

Он знал, что она привыкла к магазинам Люишема, и относился снисходительно к этой причуде.

Через три часа Ирина стояла на пароме, подминающем под себя Ла-Манш, и вспомнила другой — в сумерках пересекающий Мессинский пролив, и еще один — с необычайной скоростью лавирующий между Аланскими островами. Назывался он «Королева Регина» и за пятнадцать часов доставлял пассажиров из Хельсинки в Стокгольм.

На «Королеве Регине» был какой-то немыслимый, бесплатный для пассажиров первого класса шведский стол. Все просто обжирались икрой, угрями, лососиной, артишоками, ростбифами, тортами, фруктами. За завтраком с отвращением пили йогурт и чай. На это, видимо, и было рассчитано. Завтрак, не уступающий по роскоши ужину, оставался нетронутым.

Обо всем этом она рассказывала Патриции, слушавшей ее, подперев щеку кулаком. «Шахерезада из Сенжилля» — так называлось поместье месье Фюмиза. Днем Патриция занималась детьми, а Ирина убирала четыре этажа гранитного замка, потом вместе работали в саду и на огороде. Больше всего Ирине полюбились родовая часовня семьи Форэ, построенная в шестнадцатом веке, и проем в сложенной из вековых камней стене. У проема с одной стороны цвел куст гортензий, а с другой — диких роз. Это было место, где всегда, навечно, в любой час дня Волк поджидал Красную Шапочку. За проемом располагался сад и цветник, потом поле с кругляками скатанной соломы, дорога шла вдоль каменной изгороди и приводила к пруду. На пруду жили утки, и иногда их сторожила огненная, удивительно хладнокровная Лиса. Ирине она напоминала ту, другую, на далеком латышском хуторе, тоже возомнившую себя хозяйкой здешних мест. Ирина полюбила Бретань. Ей было достаточной этой Лисы, этих вековых дубов, этих полей и вечерних разговоров с Патрицией. Время монологов. Она рассказала, как жила сначала в предместье Стокгольма под названием Эльфшё и ездила в Стокгольм на электричке, которая называлась пендль, то есть маятник. Музеи в Стокгольме скучные. Везде Карл Двенадцатый, а вот набережная и королевский дворец — прекрасны. Прямо в городе с моста можно увидеть, как выпрыгивает из воды лосось, а в Эльфшё жизнь замирает в девять вечера. Это район эмигрантов и небогатых людей, но дома там хорошие и очень чистый воздух.

В ресторанах до двенадцати не подают спиртного, что еще… Какая-то странная жизнь. То ли очень скучная, то ли очень счастливая. Однажды в газете написали, что по каналу повезут часть строящегося корабля. Повезут к морю, где корабль собирают. Так вот, наблюдать это событие съехалось множество народу. «Я ничего не поняла в шведах», — сказала Ирина.

— А нас ты понимаешь? — спросила умненькая Патриция.

— Вас, мне кажется, немного понимаю.

Была долгая пауза; наверное, Патриции хотелось спросить: «Ну и что же ты понимаешь про нас? Какие мы?» Не спросила, и поэтому Ирина сказала тихо:

— Ты единственный человек, с которым я могу разговаривать о своей жизни.

Но она слукавила, потому что не о жизни разговаривали они, а о том, как металась по миру, что видела.

Например, Германия. Именно оттуда прибыла Ирина сначала в Финляндию, а потом в Стокгольм.

После происшедшего в Нью-Йорке Ирину не оставляло ощущение страшной опасности, притаившейся совсем рядом. Берлин был городом без визы, и она решила начать с него. Она испытывала смертельную усталость и безразличие. Опершись на стойку чиновника паспортного контроля, она равнодушно наблюдала, как он пробегает глазами какие-то данные на компьютере. Конечно, ее уже давно разыскивают, да и фотография миссис Каррисон весьма условно походит на ее измученное, хотя и загорелое лицо.

Правда, одета шикарно. Она пристрастилась к покупкам в дорогих магазинах и сейчас в длинном белом пиджаке «от Валентино», в короткой черной юбке «от Сен-Лорана» выглядела настоящей богачкой, правда, судя по лицу, сильно поддающей или балующейся травкой, но в этой стране привыкли именно к таким леди.

Она прожила уже другую огромную жизнь. В ней был мистер Мюллер и полицейский с Сорок второй, сумасшедший адвокат из Чеппел-Хилла, замечательная Мюриэл и Норма с Вилли, Гаянэ со своим удивительным кофе, ночной автобус, несущийся как в кошмарном сне без цели и без смысла, тараканья квартира в Нью-Йорке, шикарный Сюррей-отель, дорога номер один — кажется, единственное оставшееся на планете чудо. Рай на самом краю земли. Несчастные и благополучные эмигранты в Лос-Анджелесе, тяжелые, как свинец, волны Тихого океана на Лагуна-Бич, сумасшедшая горная дорога, когда она потеряла хайвэй после Семи Дубов, дурацкий и прекрасный Диснейленд, ледяной ветер Чикаго, плач Симы: «Мы погибли, мы все здесь погибли», парти самодовольных маленьких богачей, не знающих, кто такой Рильке, портрет Матадора Пикассо — лучшая картина в мире, смерч в Лоуренсе… В ее чемодане лежала найденная в мотеле шелковая ночная рубашка с ее инициалами! Она покидала свою страну — США. «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек… — вертелось в голове, — с деньгами». Выходило похоже на студенческую песню про кузнечика, где в конце каждого куплета было: «…коленками назад». А тут надо было добавлять: «с деньгами». А если их мало, можно сидеть на месте в каком-нибудь Нашвилле или Лоуренсе, заниматься хорошим простым делом… Но она улетала, улетала, зная, что никогда не сможет вернуться назад.

Вот о чем думала Ирина, опираясь на desk[9] чернокожего служащего, и потому не расслышала его просьбу снять огромные черные очки «от Тиффани».

— Очки? Пожалуйста, — улыбка.

Этому она научилась здесь быстро. Не улыбаются в Нью-Йорке, а во всех остальных местах неулыбающиеся выглядят душевнобольными.

— Спасибо.

Штемпелем, похожим на почтовый, только механизированным — на пружине, он отбил в ее паспорте красный многогранник.

— Счастливого путешествия!

Ее компания — Ти-ви-эй. Все очень просто. Встать в недлинную очередь в коридорчике из канатов, укрепленных на надраенных под бронзу столбиках. Дальше все сделают за тебя. Почему-то казалось, что фотографируют. В профиль, анфас, еще в профиль, чемодан, руку, положившую билет на стойку. Не было ни вспышек магния, ни щелканья камер, но вот взяла фирменный конверт с посадочным талоном — раз, поставила чемодан на весы — два, двинулась к своему гэйту[10] — три, обернулась — четыре… Она сходит с ума. Это ясно. За прозрачной стеклянной стеной вышел из «лимо» человек в твидовом пиджаке, белый плащ свисает с локтя почти до земли, седые волосы, огромные черные очки.

Леня!

— Извините.

Она мешала кому-то пройти, посторонилась. Прошел некто. За стеклянной стеной никого не было. Разве можно обо всем этом рассказать кремовато-розовой, как ванила-айс, Патриции?

А вот о Берлинском ЗОО, где огромные обезьяны дремлют, натянув на головы по-старушечьи мешки из рогожи, где в темных, освещенных инфракрасным светом стеклянных клетках можно увидеть жизнь невиданных и неведомых ночных существ, где бегемот пил тридцать шесть минут, рассказать можно. О тишине Целендорфа и Далема, о блеске Курфюрстен-дамн, о маленьком парке возле Месселынтрассе, где она сняла квартиру, о Брюкен-музее, о галерее старых мастеров, где ни одного человека по утрам и служители зорко следят за каждым твоим шагом. О запахе молока и навоза в Далемдорфе, в пятнадцати минутах езды до центра, о русском ресторане где-то возле Кантштрассе, где официанты наглы, посетители шумны, а еда не первой свежести. Об унылой восточной части города и пустыре на месте разрушенной стены. И конечно, о Володе.

Она набрела на него случайно. Просто однажды доехала до конечной остановки под названием Тегель.