Читаем без скачивания Б/У или любовь сумасшедших - Трифонова Ольга

Неподалеку от станции, как сообщал путеводитель, расположен замок Гумбольдтов «Тегель». Решила ознакомиться. Все равно заняться нечем. О работе в Германии и думать нечего. Все занято турками, югославами, поляками, да еще зидлеры из Страны Советов повалили валом. Строгости необычайные. Похоже, что они начинают жалеть, что объединились, и на улицах скоро, как в добрые старые времена, будут облавы.

Ей не страшно. Паспорт, туалеты от Богнера, но она не знает, сколько осталось, не считает, сколько потрачено. Какой смысл считать?

Так вот Тегель. Она перепутала номер автобуса и приехала в настоящий лес. Правда, с одной стороны были одноэтажные деревенские дома, но по другую — настоящий лес. Винкель-вальд. Она сошла вместе с какой-то милой теткой и недоуменно озиралась, отыскивая остановку в обратном направлении — к метро.

— Вы, наверное, к господину Линденбергу? — спросила любезная тетка, истолковав по-своему замешательство Ирины. — Это туда. Видите, где стрелочка.

Действительно, деревянная дощечка в виде стрелы с выжженной надписью «Линденберг» указывала влево.

— Я провожу вас. К господину Линденбергу приезжают со всего мира, и даже принцесса Баварская, — хвалилась тетка соседом. — Он истинный праведник, истинный и очень хороший врач. Неимущих лечит бесплатно. К нему приезжают и знаменитые артисты. Даже Роми Шнайдер приезжала, но он ей помочь не смог, потому что она жила в Париже. А в Париже безнадежно вести здоровую, нормальную жизнь. Бедняжка Зисси. Я так люблю фильмы, где она еще девочка. Это и моя юность тоже. Вон видите белый домик — это господина Линденберга.

В этом городе не было ни одной живой души, с кем можно перемолвиться. Пускай это будет психиатр. В конце концов она действительно нуждается в помощи психиатра. Но помощь возможна только при полной искренности. А о какой искренности тут могла идти речь.

Он сразу понял, что она русская. Ее немецкий и английский были совсем неплохи, ее туалет соответствовал высокому стандарту буржуазности, но он сразу понял, что она не француженка, не испанка и даже не чешка, она — из Совдепии.

Сидя в своем кресле на колесах, он вглядывался в Ирину увеличенными толстыми стеклами очков огромными глазами. Не задал ни одного неловкого для нее вопроса и при этом умудрился расспросить о детстве, о замужествах, о работе. Она мучилась незнанием того, как длителен должен быть визит и удобно ли удвоить, утроить его временную протяженность, заплатив соответственно.

— Ради бога, не думайте о деньгах и о времени, — сказал старик, — мы потом со всем этим разберемся. А сейчас будем пить чай.

Тихая бледная полька принесла серебряное блюдо с удивительно вкусными мазурками, и он все подвигал к ней блюдо.

Неожиданно перешел на русский:

— У нас в Калужской губернии было два имения — «Красное село» и «Новая деревня», а в Москве мы жили в Староги-рееве, рядом с Кусково…

Ирина замерла.

— …но в семнадцатом году с Запада хлынула армия дезертё-ров, и они проходили как саранча и все сжигали…

Патриция могла слушать о нем бесконечно.

Ирина рассказала о беленом домике в Винкельвальде, домике, построенном в сорок пятом из картонных коробок из-под американского яичного порошка. О чудесных вышивках, сделанных руками хозяина, о маленьких портретах предков на книжных полках.

У сестры Владимира хранится ладанка — та, что дал Сергий Радонежский Дмитрию Донскому, благословляя на Куликовскую битву. Володя был из древнего русского рода Челищевых, это с его пращуром поменялся ладанками и одеждой перед битвой Дмитрий Донской. Патриция была образованной девочкой, училась в Сорбонне, и для нее Куликовская битва рифмовалась с Жакерией, с Орлеанской девой.

Ирина вспоминала все новые и новые подробности их встреч и разговоров. Патриция задавала толковые вопросы; узнав, что Челищевы прямые потомки Рюриковичей, она взялась за какую-то книгу под названием «Лебединый путь». В книге рассказывалось о викингах и норманнах, или, как называла их Патриция, «норсменах».

На один вопрос не смогла бы ответить Ирина: как случилось, что они стали с Владимиром друзьями. Но Патриция и не спрашивала, для нее этот факт представлялся само собой разумеющимся. Изначальным.

Ирина вспоминала осенний вечер, узкие деревенские улочки, жгут листья, провинциальная тишина. Тишина, если не обращать внимания на притулившиеся к краям узеньких тротуаров «фольксвагены» и «мазды», — совсем окраинно-мелитопольская.

Она раздобыла на толкучке у Бранденбургских ворот, где продавали все: от новенькой полковничьей шинели советского воина до простреленной шапки моджахеда — два берестяных туеска. Продавала эти сувениры, некогда заваливавшие магазин на Кутузовском, толстая русская тетка. Судя по обтрепанному московскому пальто с неизменным норковым воротником, пришлось ей в эмиграции туго. К изумлению тетки, роскошная немецкая дама, увидев на донышке туеска уродливую фабричную наклейку, удовлетворенно хмыкнула и купила оба разом. Туески производила какая-то калужская артель, и Ирина подумала, что Владимира это удивит, позабавит, может, напомнит детство.

Она уже привыкла к его милым «Ой!» и «Ай!», выражающим и радость, и удивление, и гнев.

В этом девяностолетием старце, искалеченном в фашистском концлагере, детство проступало не только в этих «Ой» и «Ай», но во всем уюте облика, в готовности к смеху, в радости от любого подарка и готовности одаривать. «Так вот она какая, русская аристократия!» — часто думала Ирина, слушая его рассказы, разглядывая его большое лицо с полными губами, сдлин-ными прямыми седыми волосами, немного женское — анфас и исполненное благородной мужской силы в профиль. Сиделка, кухарка, друг, нежная командирша Эльжбета как-то сказала: «А вы с папой Владимиром схожи на личико».

В этот вечер говорили о его работе.

— Я написал около сорока книг. Этого хватит. Последняя лежит в издательстве уже второй год.

— Почему?

— Бог мой! Может быть, ждут, пока помру, потом будет больше денег. Кушайте же, милая. Я сегодня читал газеты. Никак не пойму — огромная земля, и раньше все было… До того доработались коммунисты. Мне жаль Горбачева, потому что он с доброй волей подходит ко всему этому. Но люди у вас перестали соображать. Много погибло. Их укокошили. А вот мошенников у вас довольно. Ой! Но кто знает, что из этого будет… До Оптиной пустыни от Красного Села лошадьми было два часа. Там жили старцы.

У него была какая-то странная вера. Ирина стеснялась спросить, что означают знаки под притолоками и медальон желтого металла на груди.

Этот человек пережил крушение дома, разлуку с отцом, который остался в Москве в двадцатом, а ему велел уезжать с матерью и отчимом Карлушей Линденбергом. Карлушу поминал с мальчишеским смешком, Ирина уже знала, что Карлуша был злым и вредным. Владимир пережил измены, предательства, гибель любимой женщины, муки его были порой невыносимы. Ирина замечала вдруг испарину на лбу, речь его замедлялась. Она выходила вон, звенел колокольчик, и появлялась Эльжбета с лотком, «нагруженным» ампулой и шприцем. Прощаясь, он крепко прижимал щепоть к ее лбу. А в тот вечер сказал:

— Погодите. Пойдите в кабинет, там на столе письма. Почитайте их, пока я чуть-чуть передохну.

Ирина читала письмо графини Бобринской из штата Массачусетс. Графиня, дальняя родственница Володи, просила его написать письмо ее коту Тому и объяснить ему, что она скоро умрет и Тому будет худо. Поэтому, когда приедет ее племянник из Бостона, Том должен переместиться в его машину вместе со своими мисочками и любимой подушкой. В семье племянника много детей, и Тому будет гораздо веселее, чем с ней, старухой. А так его заберут соседи или в кошачий питомник.

— Мы с ней очень дружим, — сказал Володя, когда Эльжбета разрешила ей вернуться к нему. — И я, конечно, напишу Тому, он меня знает, я часто пишу ему, и, надеюсь, послушает моего совета. А вот ужасная вещь с теми собаками, что стену охраняли, ужасная вещь. Их продали в Испанию для медицинских экспериментов, больше они ни на что не годились. Кажется, у вашего писателя есть хорошая повесть о такой собаке?