Пейре почувствовал, как к его горлу подкатил комок, но он удержал слезы и не своим, глухим голосом задал последний вопрос.
– Кто подсказал Гийому оживлять донну Марианну? Кто этот рыцарь?
– Сэр Рассиньяк, – старый воин отряхнул свое запыленное сюрко и пальцами зачесал назад волосы.
– Кто знает, где найти этого Рассиньяка? Кажется, так звали гасконского дворянина, который был на трубадурском турнире?
– Я знаю, – старый воин смотрел на Пейре так же прямо и открыто, как в начале, но в его глазах теперь появился живой огонек.
– Клянусь честью, я расправлюсь с этим рыцарем. Кто со мной? – Пейре поднял руку с обнаженным мечом. Ответом ему был шквал возмущенных голосов.
Месть рыцарей
Оставив дам под защитой нескольких доблестных рыцарей, мстители вскочили на коней и полетели, ведомые старым воином и Шире. Испуганные жители и собаки бросались врассыпную, прижимаясь к стенам домов. Несколько раз всадники переворачивали прилавки зеленщиков и цветочников. Но упавшие под копыта коней розы уже не радовали взора. В голове у каждого была одна мысль: удастся ли застать коварного Рассиньяка дома и нанести хотя бы несколько ударов, прежде чем кто-нибудь из графских стражников не потребует тащить предателя и негодяя на суд.
Дом Рассиньяка был широк и низок, словно спелая тыква, прежним хозяином этого жилища был богатый винодел, которого в архитектуре дома больше всего интересовал подвал для хранения бочек с вином. Подвал прельстил и коварного рыцаря, промышлявшего похищением жен и детей знатных господ. Частенько Рассиньяк пленял побежденных им во время ночных засад рыцарей, собирал по кабакам пьяных в мякину сынков богатых горожан, а затем держал их в каменном холодном подвале в ожидании выкупа. Женщины и дети, за которых мужья и родители не спешили вносить требуемую сумму, попадали затем в веселые дома или перепродавались вместе с крепкими пригодными для тяжелой работы парнями в рабство.
Продажа пленников в рабство хоть и считалась по тем временам делом весьма паскудным, но для самих пленников быта все же лучше смерти, которая ждала, например, безродную солдатню и неимущих рыцарей и сквайров, угодивших в плен во время боевых действий и не имеющих возможности заплатить за себя. Им сразу же перерезали горло, дабы не кормить их за свой счет. Сам Рассиньяк не любил возить живой товар в земли неверных. Поговаривали, что в былые времена он и сам познал вкус неволи, а спина его сохраняла следы хозяйского бича. За пленниками, тяжелая судьба которых толкала их на невольничьи рынки, приезжал подельщик по непростому ремеслу Рассиньяка, некто Черный Рыцарь, настоящее имя которого никто доподлинно не знал. О нем говорили, будто он давным-давно уже продал свою душу дьяволу и теперь вербует новобранцев в темное воинство нечистого.
Услышав стук копыт, навстречу отряду Пейре выбежала пара неотесанных слуг с палицами. Пейре занес меч, но несколько бесшумных стрел успокоили охрану, так что Видалю не оставалось ничего иного, как, спешившись, встретить следующего непутевого вояку, который, вопреки всему, буквально сам налетел на его меч.
– Сдавайтесь, сукины дети, или подохните как крысы, – пообещал старый воин, успокаивая следующего охранника рукоятью меча. – Кому говорю, все мордой в землю или смерть!
Быстро, точно серебряные потоки воды во время весеннего разлива, рыцари заняли двор.
То тут, то там выбежавшие из дома слуги падали на землю. Пейре заметил, что несколько женщин стараются прижать к земле вырывающихся детей. Он хотел было оставить кого-нибудь из воинов для защиты людей, но разбуженная Видалем стихия вышла из подчинения, и теперь Пейре оставалось только умудриться протиснуться наверх, чтобы застать рыцаря Рассиньяка живым.
Он толкнул кого-то из своих, вбежал по деревянной лестнице на крыльцо и влетел в дом, где уже орудовали его люди.
Рыцарь Рассиньяк сидел посреди трапезного зала на высоком деревянном кресле, к которому он был крепко прикручен добротной веревкой. Рядом с ним весьма довольные собой, стояли рыцарь Готфруа из Каркассона и рыцарь-крестоносец Филипп Джеральдин, прибывший с Пейре.
Судя по всему, Рассиньяк замешкался, пытаясь самостоятельно надеть на себя броню. Свежий фингал под глазом гасконца и подштанники вместо штанов красноречиво свидетельствовали о том, что ему помешали завершить облачение.
– Сэр Рассиньяк, признаете ли вы, что посоветовали благородному сэру Гийому де ла Туру способ оживления его супруги? – четко произнес Пейре, удивляясь новым металлическим ноткам своего голоса.
– Супруги? – Рассиньяк осклабился. – Я не называю всякую шлюху, с которой провожу ночь, супругой. А эта дрянь еще и от мужа законного сбежала. Сука.
– Повежливей отзывайся о донне Марианне, паскудник, – старый воин де да Тура отвесил Рассиньяку оплеуху. – Он это, господин Видаль. Присягаю и клянусь святым распятьем. Он присоветовал хозяину. Он и велел своему дружку священнику из церкви Вознесения сжечь тело донны Марианны. Из-за него и хозяин… А теперь они оба прокляты и в аду.
– Я ни в чем не виноват, сэр Видаль! – гасконец сплюнул кровью. – Никто в христианском мире не посмеет осудить человека, посоветовавшего своему отчаявшемуся другу обратиться за утешением к святому писанию. Церковь меня оправдает. А потом, я поеду в святую землю и очищусь от всех грехов, – он засмеялся.
– Он прав! – старый воин задыхался от ярости. – Сэр Видаль, позвольте мне его прикончить прямо здесь? Господь не даст соврать, покойного хозяина я звал с его рождения и не смогу жить, если он и донья Марианна останутся не отмщенными. Позвольте мне зарубить эту свинью, и пусть затем мне отрубят голову.
Пейре медлил. Рука, сжимавшая рукоять меча, побелела.
– Успокойтесь, друг мой, – он посмотрел на воина. – Граф Раймон добр и справедлив. Он прекрасно знал покойного де ла Тура и отомстит за него.
– Граф?! Я не принадлежу к людям графа! Отошлите меня к королю Англии, я приму крест!
– Позвольте мне убить его! – воспитатель Гийома попытался нанести пленнику удар, но двое рыцарей удержали его от убийства.
– Закройте двери, – скомандовал Пейре, но его верный оруженосец уже задвинул засов.
– Я предложу ему рыцарский поединок. И пусть судьба рассудит нас, – неуверенно предложил Видаль. Он понимал, что все ждут только его решения, а ему смерть как не хотелось выступать ни в качестве карающей десницы, ни как дарителю милости. Ни по рыцарским, ни по каким другим законам, рыцарь Рассиньяк не мог рассчитывать на милосердие. И решись Пейре отпустить его – он заслужил бы вечный позор и всеобщее порицание.
