взысканиями.
Вместе с тем Николай Павлович, при некоторой природной вспыльчивости и упрямстве, унаследованных им от отца, рядом с этим обладал мягким, нежным сердцем, жалостливостью, застенчивостью и необыкновенной робостью, не позволявшей ему в детском возрасте без испуга и содрогания слышать ударов грома, пушечной пальбы и шума от пускаемого фейерверка.
Только с годами эти приступы испуга и трусливости стали у него проходить, и уже в 1802 году он хладнокровно встречал грозу, присутствовал при фейерверках и упражнялся в стрельбе из пистолета. Но если с этими недостатками ему удалось справиться, то одного неприятного физического ощущения он не сумел превозмочь даже в позднейшем возрасте, а именно, он никогда не мог смотреть ни с какой высоты или стоять на узком пространстве, не подвергаясь головокружению и невольному паническому страху.
Нежные свои чувства Николай Павлович с особенною наглядностью проявлял в отношении няни Лайон, памяти рано скончавшегося отца и, главным образом, брата Михаила. Объятия и ласки няни были для него убежищем от несносной, придирчивой строгости воспитателей, были вознаграждением за те обиды, которые приходилось терпеть от Ламсдорфа. Когда ему кавалеры, в силу распоряжения делать все наперекор желаниям великого князя, запрещали самые невинные вещи, то он с обычной уверенностью говаривал: «Ну, хорошо, так мне это няня, наверное, позволит».
Любовь к младшему брату была в нем так сильна, что у него навёртывались слезы на глаза, когда казалось, Мария Феодоровна должна рассердиться или наказать расшалившегося или разупрямившегося маленького Михаила.
IV
День великого князя начинался между семью и восемью часами утра.
В эти часы он вставал и одевался, что делал почему-то всегда лениво и медленно. Утром он пил чай, за обедом кушал обыкновенно немного, а за ужином довольствовался куском простого черного хлеба с солью. При таком умеренном питании он всегда, однако, проявлял крайнюю торопливость, запихивал в рот огромные куски и спешил глотать их, из-за чего у него бывало немало столкновений с кавалерами. Спать его отправляли в десять часов вечера, а перед сном он должен был писать свой дневной журнал, что делал тоже с неохотою, почти машинально, точно желая, чтобы дежурный кавалер за него подумал и сделал эту работу.
С самого утра великий князь с братом, едва вставши с постели, принимались за военные игры. У них были в большом количестве оловянные солдатики, которые, в случае недостачи, пополнялись такими же фарфоровыми. Когда нельзя было выходить со двора, по случаю холода или дурной погоды, они расставляли свои армии в комнатах, по столам. На воздухе же игры в солдатики сопровождались постройкою земляных редутов и крепостей. Из прочих военных игрушек у них были еще ружья, алебарды, гренадерские шапки, деревянные лошади, барабаны, трубы и зарядные ящики.
Все эти игры были очень шумные, оглушительные, так что Ахвердов, не терпевший вообще никакого шума и никаких воинственных упражнений, нередко приказывал им прикрывать барабаны платками, чтобы заглушить нестерпимый для него треск. Борьба с военными наклонностями воспитанников, их пристрастием ко всему военному, особенно с внешней его стороны, составляла одну из главных забот наставников. Мария Феодоровна всегда настаивала, чтобы сыновья ее возможно больше уклонялись от военного воспитания и больше занимались науками; она даже выражала желание, чтобы мальчики носили преимущественно штатское платье. Но эти взгляды императрицы-матери не встречали сочувствия старшего ее сына, Александра, вступившего уже тогда, за смертью Павла Петровича, на престол. Равным образом и Константин Павлович преследовал всегда насмешками мирное и гражданское направление в воспитании братьев.
Таким образом, Ламсдорф и кавалеры оказывались часто в фальшивом положении. С одной стороны, надо было подчиняться велениям Марии Феодоровны, с другой — им не хотелось идти вразрез со взглядами молодого государя-императора. Вот почему, в значительной степени, их попытки отвлекать внимание великих князей от усиленных военных занятий и упражнений не имели успеха, и детская половина постоянно оглашалась треском барабанов, воинскими криками и шумом битв, устраиваемых великими князьями между собою и товарищами их детских игр.
Из числа последних наиболее частыми гостями царских детей были — Владимир Адлерберг, принц Адам Виртембергский, Фитингоф, Панаев, два брата графы Завадовские, графы Апраксины, два брата Ушаковы (сыновья кавалера Ушакова) и племянники кавалера Ахвердова. Ушаковы и Ахвердовы приходили попеременно в те дни, когда были дежурными их дядя или отец. Из всех этих товарищей особым расположением Николая Павловича пользовался Владимир Адлерберг.
Но самыми лучшими друзьями и участниками его игр были брат Михаил и сестра Анна.
С первым он тешился военными играми: они вместе строили крепости (в комнатах — из стульев, в саду — из земли), атаковали их своими солдатами и впоследствии, когда прошёл отмеченный выше их страх к выстрелам и огнестрельному оружию, стреляли по ним из пистолетов. У Николая Павловича до того было на уме все военное, что когда он строил дачу или дом из стульев, из игрушек или из земли для няни Лайон или для других гувернанток, — то всегда считал нужным укреплять эти жилища пушками «для защиты».
В характере мальчиков замечалась значительная разница: насколько старший любил строить, укреплять, любил рисовать модели крепостей и построек, настолько младший питал удивительное пристрастие к разрушениям и уничтожению воздвигнутых Николаем сооружений. Михаил Павлович отличался с детства остроумием, насмешливостью, наружным блеском и ловкостью; Николай Павлович, будучи лишён всех этих качеств, держал себя вне игр всегда серьёзно, задумчиво и несколько властно. Он, точно чувствуя своё внутреннее превосходство над сверстниками и братом, постоянно в играх оставлял за собою начальствование и командование и с самоуверенностью хвалил одного лишь себя. Подстрекая брата к насмешкам по отношению окружающих, он, когда доходило дело до него лично, не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидною. Поэтому его игры с товарищами часто переходили в драку и редко заканчивались миролюбиво.
