Глава 2
Гость из Висби
Охотничья зала, куда Пробст ввел пленника, находилась в западной половине замка. Она представляла собой обширный покой с массивными каменными стенами. Дневной свет еле проникал под ее своды. Крохотные щелки окошек терялись где-то в вышине. Строителем замка, святым королем, эта зала предназначалась для игр и пиров. Она лишена каких-либо украшений. Единственное, что оживляло ее, — вбитые в стены железные консоли, которые поддерживали плошки, освещавшие залу. И плошки и консоли изъедены ржавчиной.
Ни в одной из частей замка запустение не оставило таких глубоких следов, как в этом, по преданию, любимом покое святого короля, досуги которого украшали благородные дамы и прославленные храбрыми подвигами рыцари. Строгость убранства залы, следы чего сохранились и поныне, отражала суровую эпоху первых рыцарских войн за мировое господство католической церкви.
Ныне покрытые плесенью стены зала зияют впадинами от вывалившихся камней. Во впадинах гнездятся летучие мыши. В углах, на темных перекрытиях свода, всюду, словно забытые кем-то лохмотья пыльных одежд, сереет паутина. От древнего убранства, кроме ржавых светильников, сохранилось несколько пар покоробленных, с распавшимися отростками оленьих рогов. Они расположены полукругом над высеченной из гранита нишею очага.
Когда в верхних пролетах кровли свистит ветер, а за стенами грохочет и бьется рассерженное море, охотничья зала оживает, наполняется древним, как и сама она, величественным гулом. Кажется тогда, что под сводами ее рождается старая сага, сложенная безвестным скальдом на пиру конунга:
Мудрый Один! Свет и тьму, воды и ветердержись рукою, как повод коня боевого;послушно воле твоей стихий безумие,солнце восходит, луна и звезд легионы,свершая начертанный круг над землею.О седовласый! Взгляни с высоты на потомковИнгвара и Брет-Ямунде — доблестных нейров;крылья пошли молодого орла им и ястреба когти,громы закрой и ветер и дождик уйми!..Пусть рассеются тучи, волн успокоится бег;застыв, утихнет море —зеленая чаша соленой воды...
Пленник стоял около очага. При появлении отца Биорна он шагнул навстречу, но тут же остановился в нерешительности.
— Кто ты, откуда пришел в замок? — спросил отец Биорн.
— Прошу выслушать меня, ваша милость!
— Говори, — разрешил отец Биорн.
— Я живу в Висби, — начал пленник. Он оправился от первой неловкости. Высокая фигура его, откровенный и прямой взгляд и даже свалявшаяся клочьями борода показывали, что этот человек знал лучшие дни. — Шли мы на трех ладьях с товарами из земли русов, из Великого Новгорода, — говорил он. — Богат и обширен торг в этом городе. Много там торговых гостей из ганзейских городов и из Византии, из-за Каспия. Везли мы дорогие меха, лен, воск и иное добро. Радовались удачному торгу. Если бы плавание наше завершилось благополучно, собрали бы хорошую прибыль. Но надежды наши не сбылись…
— Русы напали на вас в пути и захватили ваше добро? — довольный внезапно пришедшей догадкой, спросил отец Биорн.
— Нет, ваша милость. Иное несчастье постигло нас, — голос пленника дрогнул. — На второй день, как вышли мы из протоки в море, поднялась буря. Остаток дня и всю ночь боролись с волнами. Не знаю, что сталось с моими товарищами. Море нас раскидало. Перед утром ладью, в которой шел я, разбило о камни. Очнулся я на песке. Волна выбросила меня. Увидев замок, я пошел искать пристанища. Я мирный торговый гость, ваша милость. Меня схватила стража замка, и до вас никто не пожелал выслушать несчастного, претерпевшего столько неисчислимых бед.
— Бог вознаградит сторицею все, что ты потерял, почтенный гость, — отец Биорн поднял глаза, как бы призывая на потерпевшего несчастье гостя милосердие свыше. — Ты счастлив тем, что находишься среди своих, в крестоносном и непобедимом войске нашего христианнейшего короля, да хранит его бог! Поведай мне и войску обо всем, что довелось увидеть тебе в стране еретиков и отступников; поведай обо всем не страшась.
— Мне нет нужды что-либо скрывать, ваша милость, — сказал гость. От ласковых, обнадеживающих слов отца Биорна он ободрился и выглядел теперь не так жалко, каким показался сначала. — Но прежде прошу, ваша милость, дать мне немного пищи.
— Ты получишь все необходимое. Как твое имя?
— На торгу меня называют Генрих из Висби, Генрих Христиансен.
— Долго ли пробыл ты в Новгороде?
— Осень и всю зиму.
— Сын мой! — с этими словами отец Биорн повернулся к Пробсту. Тот, опираясь на копье, стоял, прислонясь спиной к испещренной многими зарубками и другими знаками деревянной колонне. Он равнодушно наблюдал за тем, что происходило в зале, и, казалось, не слышал, о чем говорил духовник правителя с потерпевшим кораблекрушение гостем. — Твое благочестие давно служит примером для воинов, — после небольшой паузы продолжал отец Биорн. — Скажи Роальду, чтобы он приготовил гостю из Висби ужин и платье.
Пробст удалился вместе с пленником. Отец Биорн остался в зале. Он стоял задумавшись, устремив взгляд на холодную нишу очага. Генрих Христиансен неожиданным появлением своим и рассказом о злоключениях, выпавших на его долю, напомнил отцу Биорну о Новгороде, о вожделенных мечтаниях, которые в глубине своего сердца лелеял почтенный духовник правителя.
Как велико будет торжество церкви, когда он, Биорн из Упсалы, взойдет на ступени дома святой Софии, когда апостольский свет Рима озарит пламенем истинной веры заблудшую страну. Война вознесла отца Биорна на пост духовника правителя шведского государства, она же возложит на отца Биорна паллиум епископа, главы католической церкви новгородской.
Быть первым католическим епископом Новгорода — какое желание может быть сладостнее для смиренного проповедника?!
Глава 3
Отец Биорн торжествует
На следующий день, утром, отец Биорн велел Роальду позвать к нему Христиансена. Ночь не оставила на лице святого отца следов утомления. Исповедь госпожи Хильды не расслабила его. Пропели третьи петухи, когда Роальд проводил Хильду в покои смотрителя замка. В замке сегодня не слышно ее голоса.
— Хорошо ли ты отдохнул, сын мой, можешь ли теперь говорить? — спросил отец Биорн, когда Роальд ввел к нему Христиансена.
— О да, ваша милость! По доброте вашей я не лью больше слез о потере. Так было угодно богу.
— Ты прав, и я радуюсь, что услышал от тебя слова истины, — набожно скрестив на груди руки, промолвил отец Биорн. — Кто верит в милосердие творца, — продолжал он, — не сетует и не ропщет в несчастий, тот с избытком приобретает все, что он потерял. По воле творца всего — море возвращает сокровища, погребенные в пучинах его, земля отдает плоды, долины рек питают тучные стада. Помолимся, сын мой, тому, кто повелевает небом и землею, кто дарует жизнь и утешение ею.
Отец Биорн прочитал молитву. Христиансен опустился на колено и застыл так, склонив голову.
— Давно ли отбыл ты из Новгорода? — окончив моление, спросил отец Биорн. Он сел и в привычной позе скрестил на животе руки.
— Совсем недавно, ваша милость. Мы отплыли, как только открылся путь морем. Если бы не несчастие, постигшее нас, мы радовались бы теперь завершению плавания.
— Какие обиды терпели вы в земле русов?
Христиансен не понял вопроса святого отца. С изумлением взглянул он на своего покровителя и сказал:
— И в Новгороде, и всюду, где довелось бывать нам, не знали мы ни притеснений, ни обид.
— Правду ли я услышал, сын мой?
— Истинную правду, ваша милость. Торг богат в Новгороде, и мы имели многие льготы.
Отец Биорн с сокрушением вздохнул.
— Потворство еретикам и язычникам есть кощунство, — нравоучительно, сухим тоном произнес он. — Нет прощения грешнику, скрывающему от лица церкви козни врагов. Спрашиваю тебя, сын мой, — голос отца Биорна прозвучал жестче и требовательнее, — скажи, не скрывая ничего и не утаивая, о всех утеснениях, перенесенных тобою и товарищами твоими в земле русов.
То, что сказал отец Биорн, смутило Христиансена. Он не мог объяснить причины внезапной суровости духовника правителя. Хотя Христиансен и не чувствовал за собою вины, но при напоминании о «прощении церкви» невольный страх заставил его вздрогнуть. Он хотел еще раз сказать о льготах, какими пользовались в Новгороде гости из Висби, о приветливости князя Александра, который говорил с ними перед отплытием, но при взгляде на сурово хмурившееся лицо святого отца спохватился. Вместо желанных слов Христиансен принялся бормотать:
— Я не лгу, ваша милость. В Новгороде никто не чинил нам зла, не утеснял. И мне, и товарищам моим оказывали почет по положению нашему…
