Франциск I умирает 31 марта 1547 г. Накануне он расстался с Анной де Писслё, герцогиней д'Этамп, отношения с которой 20 лет внешне выглядели так, будто они заключили долгосрочное соглашение. «Этот ветреник умел хранить верность». В конце апреля забальзамированное тело короля было перенесено в замок Сен-Клу, принадлежавший кардиналу дю Белле. Изображение усопшего, лицо и тело, исполненное Франсуа Клуэ, заняло место на парадной кровати в специально обставленном зале почета Сен-Клу. В течение 11 дней по монархическому обычаю этому изображению подают пищу. (Кажется, эта идея была заимствована из церемониала усопших римских императоров, в то время как обычай выставлять манекен пришел из поздней готики и похорон Карла VI и Карла VII, в очередной раз обнаружив in vivo синтез Средневековья и Возрождения, столь типичный для эпохи Франциска.) 22 мая изображение короля, хотя и посмертное, в торжественной обстановке в сопровождении представителей всех высших органов власти появляется в Париже. Так обозначается непрерывность монархии и в особенности королевского правосудия, которое символизируется манекеном короля и окружающими его парламентариями в красных мантиях. Во время погребения в Сен-Дени (23 мая 1547 г.) гроб опускают в могилу, символы суверенной власти (корона, скипетр и рука правосудия) располагают на его крышке, затем их снимают. Теперь наконец можно воскликнуть: «Король умер, да здравствует король, да здравствует Генрих II, Божьей милостью король Франции, которому Бог предвещает долгую жизнь!» Манекен Франциска был как второе «тело» Его Величества: он обеспечивал мирную передачу высших знаков власти от умершего государя его преемнику. Бурбоны, которые в этом деле окажутся меньшими формалистами, чем Валуа, после 1610 года постепенно откажутся от этого ритуала — пережитка далекого прошлого — в пользу чисто династической, индивидуальной и кровной персонификации королевских функций, персонификации, которая в будущем неоднократно наносит им ущерб. Нельзя никогда полностью отождествлять идею с эфемерной или телесной личностью одного человека или даже рода. В 1547 году изображение-манекен, которое в междуцарствие символизирует переход власти, придает также суверенитету как таковому конкретное и автономное существование, своевременно отделенное от обоих лиц — мертвого и живого, которые сменяют друг друга на троне через несколько недель. А тот факт, что при изготовлении этому манекену придавалось физическое сходство с первым, а не со вторым, сути дела не меняет.
Итак, усопшему Франциску I наследует в 1547 году Генрих II — строгий и полный сил молодой человек, которого не пугают его новые обязанности. Трудолюбивый, сознающий долг служения короне и делу спасения своих народов, достаточно умственно развитый, прилично владеющий испанским и итальянским, спортивный, как и его отец, с которым у него случались серьезные конфликты, Генрих — весь «из мускулов и костей», опасающийся располнеть, любитель охоты и «Нимврод», он не обладает тем шармом и качествами экстраверта, которые делали популярным его предшественника. Отнюдь не феминистки, а историки прошлого времени будут упрекать его так, будто речь идет о пороке, за связь с Дианой Пуатье, которая была на 20 лет старше его. Они будут, не имея на то особых оснований, высмеивать сыновнюю привязанность Генриха к Монморанси, который, конечно, был посредственным полководцем, наглым, корыстолюбивым и грубым. Но он выступал за сохранение мира и потому зачастую играл позитивную роль. Что касается Дианы, то наша эпоха будет к ней более справедливой. В общем, это был любовный треугольник: в отношении любовницы — чувственность, в отношении жены — преданная любовь: супруга Генриха II Екатерина Медичи была королевой осмотрительной, умеющей держать себя в надлежащих рамках. Она проявит свои качества государственного деятеля лишь тогда, когда станет вдовой и регентшей.
Ситуация при дворе в момент восшествия на престол Генриха II известна: сосуществование — порой антагонистическое — между фракциями Монморанси и Гизов. Тем не менее на ней следует остановиться, так как это имеет методологическую ценность для понимания всех дворцовых конфликтов в течение трех веков Старого порядка.
Коннетаблю Анн де Монморанси уже полных 50 лет. Он является близким фаворитом молодого монарха, сразу снявшего с него временную опалу, в которой оказался по велению предшествующего короля, и имеет много детей. Один — Франсуа — женился на Диане Французской, побочной дочери Генриха II, а другой — Генрих — останется в истории (особенно лангедокской) под именем д'Амвиль или Дамвиль. Он женился на Антуанетте де Ла Марк и, следовательно, стал внучатым зятем любовницы короля: Диана Пуатье в этой связи будет вынуждена в конце концов выступить в поддержку монморансийской фракции. С другой стороны, внучка сестры коннетабля Луиза выйдет замуж за принца Конде, одного из тех Бурбонов, связи которых с протестантами вскоре станут широко известными.
И наконец, та же Луиза вторым браком будет замужем за Гаспаром де Колиньи, от которого родит трех сыновей, также связанных с еретиками и имеющих влиятельное положение в государстве и обществе: один из них, Оде, — кардинал; второй, Гаспар-младший, — адмирал Франции, третий, Анри д'Андело, — генерал-полковник от инфантерии.
Таким образом, четко выявляется монморансийская стратегия: максимально использовать брачные союзы левой руки[92](за неимением лучшего) с королевской семьей, привлечь таким путем в свой лагерь побочную родственницу и любовницу монарха, одновременно завязать другие брачные союзы, правда, более удаленные от королевского рода — с Бурбонами. В идеологическом плане ориентация Бурбонов и позиция семейства Колиньи позволят роду Монморанси продемонстрировать верность знати, Парламенту, а также протестантам, влияние которых, несмотря на политику гонений против них Генриха II, во французском обществе в последней четверти XVI века уже достаточно значительно.
С другой стороны выступают Гизы, происхождение и семейные связи которых относятся к наиболее могущественным и разветвленным. Лотарингские властители, они в то же время близкие родственники монарших домов Европы. Клод де Гиз, отец всех, кто чего-нибудь стоит в этой семье, женился на представительнице Бурбонского дома. Его сын Франсуа в 20 лет станет при Генрихе II одним из крупнейших полководцев Запада. Он будет для нового короля тем козырем, которого столь остро не хватало Франциску I, военный штаб которого зачастую (но не всегда) не соответствовал должному уровню.
Молодой Франсуа де Гиз располагается, таким образом, на противоположной стороне по отношению к убеленному сединами Монморанси, который больше блистает за столом переговоров, чем на полях сражений. Женившись на Анне д'Эсте, Франсуа де Гиз стал внучатым зятем Людовика XII и таким образом породнился с домом Валуа. Клод д'Омаль, младший сын того же старшего Клода, женился на дочери Дианы Пуатье (опять она) — Луизе. Дочь старого Клода Мария вышла замуж за Якова V Шотландского, от которого у нее будет дочь Мария Стюарт, вскоре ставшая женой старшего сына Генриха II, будущего короля Франции под именем Франциск II, чье правление будет скоротечным. Гизы, среди которых есть еще два кардинала, во всяком случае, стремятся путем заключения обычных браков или браков левой руки сблизиться с самыми высокопоставленными семьями Франции, Лотарингии, Шотландии, а также с Римским двором. Их воинственное устойчиво прокатолическое влияние уравновешивает — и даже более того — влияние Монморанси-Колиньи, носившее более умиротворительный и скрытно прокальвинистский характер. Госпожа Лафайет в своем прекрасном эссе о дворцовых интригах, которое предпослано «Принцессе Клевской», использует в качестве главного примера противостояние Гиз-Монморанси, иллюстрирующее парадигмы интриг в окружении монархов: они соотносятся с политико-религиозными антагонизмами и, с другой стороны, связаны с различными ветвями и разветвлениями семьи суверена при Генрихе II, а позднее — при Людовике XIV, естественно, уже с другими действующими лицами.
В военном плане начало правления впечатляет: опираясь на союз со Швейцарией, возобновленный в 1540 году, Генрих вместе с преданными ему Монморанси и Франсуа д'Омалем (который вскоре станет герцогом Гизом) заставляет англичан, проведя комбинированные операции на суше и на море, вернуть Булонь, которую они оккупировали в последние годы правления Франциска I. Более того, французы с согласия шотландской королевской семьи похитили в результате внезапной операции молодую Марию Стюарт, племянницу Гизов, которая отныне предназначается дофину, будущему Франциску II. Триумфальный въезд Генриха II в Руан, состоявшийся в октябре 1550 года, заставляет вспомнить проблему морских, океанских и даже американских перспектив Франции. После успеха с возвращением Булони, который стал, правда, возможен наполовину в результате морского сражения, перспективы эти улучшаются. Инсценировка в Руане сражения между сотнями голых индейцев, несколько десятков которых были действительно доставлены из Америки, а в роли остальных выступали бравые нормандцы с раскрашенными в коричневый цвет телами, обозначает в метафорической манере третью опору (или третье возвращение к источнику) возрождающегося гуманизма: после «вернитесь» в античность и к Библии — вот вам полный портрет Дикаря, а вскоре и Доброго дикаря, который станет столь дорогим Монтеню.
