С высоты птичьего полета сеть органов власти по географическим клеткам представляется в виде конгломерата построек короля и его приближенных. Само собой разумеется, что они сосредоточены в северной половине страны, вдоль Луары, но теперь, конечно, их становится все больше в Иль-де-Франс — этом заповеднике власти, где расцветает государственный аппарат, который стремится быть династичным, семейным и привычным, парижским, предцентрализованным, дворцовым. Большой дворец — это прежде всего обширная столовая: кормить 350 человек в день за королевским столом, как делает Генрих II, — значит добиться признания со стороны высшей знати, которая через клиентелистскую систему сотрудничает в осуществлении управления и контроля над страной. А что касается замков, то архитектурные творения Генриха II и его ближних за 12 лет правления весят столько же, сколько достижения в этой области Франциска, правившего страной больше трех десятилетий. И это — немалое достижение. Несмотря на неравенство в длительности правления, по весу прекрасного строительного камня оба короля стоят друг друга. Правда, Франция в 1550-е годы, находясь на вершине своего богатства (каким бы элитарным и неравномерно распределенным оно ни было), может позволить себе финансировать роскошные постройки. Пьер Леско завершает большой фасад квадратного двора Лувра, «где две прославленные крылатые фигуры на верху здания держат над королевским гербом замкнутую императорскую корону», указывая, что монарх является и «императором в своем королевстве». Но еще важнее то, что в это же время гениальный художник, всемогущий предприниматель Филибер де Л'Орм и несколько других строителей меньшего масштаба начинают, заканчивают, продолжают или тщательно отделывают «кое-какие строения» для великих клиентов: для Генриха II — в Турнели, Булонском лесу, Сен-Жермен-ан-Ле, Фонтенбло, Шамборе, Блуа, Амбуазе; для Дианы — в Ане и Шенонсо; для Клермон-Тоннера, родственника Дианы, — в Анси-ле-Фран; для Монморанси — в Экуане, Шантильи, Ла-Фер-ан-Тарденуа; для Колиньи, племянника Монморанси, — в Танлее; для Гизов — в Жуанвиле и Медоне; для Екатерины Медичи — в Шомон-сюр-Луар и Монсо-ан-Бри… Кому бы ни принадлежали дворцы — королю или его ближним, они завораживают народ. Но обязательными также становятся прямые контакты с простонародьем, общение с толпами народа, праздничные церемонии при посещении городов. В первые годы своего правления Генрих II добросовестно посетил больше 30 городов, в том числе и самые крупные: Париж, Лион, Руан. Для посещаемого города — это еще один повод прошествовать перед монархом в длинной процессии представителей учреждений и объединений: органов правосудия, трибуналов, гильдий купцов и ремесленников, военизированной молодежи. А при случае в них участвуют турки в тюрбанах, швейцарцы, «дикари», а для экзотики еще и «придурки» Руана. В дружеской атмосфере наряду с горожанами в параде участвуют и представители высшей власти: канцлер и главные докладчики, коннетабль со шпагой Франции, солдаты караула, иначе говоря — правосудная верховная власть в сопровождении военной силы. Они идут впереди короля, окруженного принцами крови. Во времена Генриха праздничное вступление в город сохраняет назидательный характер. При этом город обращается скорее к монарху, чем к народу: живые картины, театральные сцены, откровенные намеки из области мифологии напоминают королю, что он призван придерживаться добродетелей в исполнении своей первейшей обязанности, будь они религиозными (набожность, вера) или общегражданскими (мудрость, миролюбие, справедливость, осмотрительность). Добродетели его второй обязанности (сила, смелость, боеспособность) и даже третьей (плодовитость, процветание, счастье для подданных) также являются предметом соответствующих иллюстраций. Этот своего рода театр превозносит также (иногда до тошноты) личности государя в его индивидуальном и династическом воплощении. Генриха сравнивают с Ясоном, обнаруживающим золотое руно, с галльским Гераклом и даже с Зевсом, превращающим ликийцев в лягушек (очевидно откровенное политическое использование греко-латинской культуры. Ведь было бы действительно неприличным и святотатством напрямую сравнивать обладателя трона с Христом, когда, к счастью, есть олимпийские боги, чтобы снять подхалимский зуд, который одолевает верноподданных). Кровь короля, его род являются мишенью особых почестей, эквивалента которым не найти в предшествующем веке. Зарождается настоящий королевский расизм, который Бурбоны вознесут до самых небес. Уже леди Флеминг, кратковременная любовница Генриха, не побоялась заявить в 1550 году, по свидетельству злого на язык Брантома: «Я сделала все, что могла, чтобы, благодарение Богу, забеременеть от короля, и должна сказать, что королевская кровь содержит в себе нечто более приятное и сладостное, чем любая другая. Не говоря уж о такой безделице, как подарки, которые тебе за то преподносят».
Тщательно все взвесив, можно утверждать, что после заключения мира в Като-Камбрези и накануне случайной смерти Генриха королевство находится в равновесии, которого, в сущности, оно никогда и не теряло. Страна — на вершине экономического и демографического благополучия, постепенно нараставшего в течение ста лет Возрождения, благодаря которому были восстановлены и обновлены основы промышленности, торговли, градостроительства. Франция середины XVI века — это империя с обилием хлеба, вин, сукна, тканей и соли, вызывающая восхищение путешественников. В актив монархии надо зачислить и такой важнейший факт: дворянская знать спокойна или на время успокоена. Времена Прагерии, Лиги общественного блага, «безумной» войны и просто недисциплинированности коннетабля Бурбона кажутся — обоснованно или нет — очень далекими. Внешняя политика после нескольких шумных успехов и скоропроходящих неудач переориентируется на восток и северо-восток, где находятся, как показало тщетное использование других возможностей, подлинные шансы государства. Наше будущее на Востоке (но не на слишком удаленном). Юг, хотя и не забыт, отныне в силу обстоятельств рассматривается с большей осторожностью.
Однако прекрасные национальные шпалеры едва скрывают некоторые трещины. Пауперизация, начавшаяся при Франциске I, становится отныне постоянным явлением, она дает о себе знать, и нет оснований, чтобы было иначе, так как длительный демографический рост не сопровождался адекватным ростом богатств (хотя они из века в век и увеличивались), чтобы обеспечить каждому из низших слоев общества достойные доходы, которые отмечались 100 или 80 лет назад. Плохой урожай 1556 года даже породил на севере Франции настоящий продовольственный кризис, такой, какие регулярно случаются с 1520-х годов. Бунты 1548 года в Ангулемской провинции и в области Бордо в связи с ростом соляного налога предвещают цикл крестьянских войн и городских мятежей, которые наложат отпечаток на весь XVII век: восстания на юго-западе в 1548 году (после инцидентов в 1542 г.) были первой ласточкой. Правительство Генриха и Монморанси решилось даже в этой связи действовать по принципу «и нашим, и вашим». И такой подход станет типичным. С одной стороны, оно жестоко подавит бунт ангулемских и жирондистских повстанцев, среди которых были крестьяне, священники, буржуа, мелкое дворянство. А с другой, приказав казнить десятки повстанцев, оно уступит в основном. У юго-западных провинций (до 1789 г.) будут окончательно выкуплены и перепроданы тяжелые соляные налоги северного типа, которые администрация стареющего Франциска и делающего первые шаги Генриха сочла возможным навязать им на первом этапе фискальной прожорливости и иллюзий — преждевременную интеграцию. Восставшие навели порядок в этих гиперуравнительных мечтаниях.
В борьбе с ересью такие полумеры исключены. Нет больше места для колебаний, которыми отличался Франциск I в начале своего правления, когда религиозные конфликты, пока еще недостаточно обнажившиеся, были как «ночное морское сражение», в ходе которого трудно отличить друга от врага, ортодоксию от инакомыслия. Но так было до 1534 года, до дела с афишами. Генрих же с самого начала проводит политику «отлучения», которую детально отработает его далекий преемник Людовик XIV. В королевстве не должно быть места для некатолической веры, называйся она христианской или даже более (гипотетически) христианской, чем официальные верования действующей Церкви.
И тем не менее, несмотря на несколько экстремистских попыток, изложение законодательного обоснования которых займет слишком много места, Франция в 1550-1560 годах при всей своей враждебности к кальвинизму не станет, как Испания, страной инквизиции. Конечно, в соответствии со сложной и порой противоречивой юриспруденцией, которая формируется в течение десятилетия в середине века, церковные судьи рассматривают дела о еретических «преступлениях». Однако последнее слово зачастую остается за светскими судьями, в особенности когда скандал становится публичным. По этим делам нормально функционируют канонические системы апелляции снизу вверх, начиная с местных сеньориальных судей до Парламента, включая местные трибуналы, судебные разбирательства на уровне сенешалей и административно-судебных округов. Так формируется прочная, порой жестокая, антигугенотская традиция французских парламентов на два века вперед, тем более что эти высшие судебные инстанции были очищены или сами решительно избавились от меньшинства судей с протестантскими симпатиями, которые еще встречались в тех или иных местах в начале правления Генриха.
