пришлось заявить о своем настойчивом желании прокатиться на электричке. Когда он вылезал из машины, Рина решила попросить Гамова об услуге:
– Слушай, ты же знаешь, где мы Гавра прячем? Покорми его!
– Чем?
– Вот кастрюля. Чудо, что я ее не потеряла, когда вы меня хватали! – Рина на секунду приоткрыла крышку.
Гамов стал немедленно задыхаться и зажимать нос:
– Что это?
– Да ничего. Рыбка подгорела.
– Это не рыбка!
– А, ну да… У Суповны морозильная камера потекла. Так мы поверх рыбы положили немного тухлой курятины! Покормишь?
Долбушин тронул машину. Дверцу Рине пришлось захлопывать на ходу. Напоследок она глянула в заднее стекло. Гамов стоял с кастрюлькой, держа ее двумя руками, и печально смотрел им вслед.
– И чего ты на него набросился? – спросила Рина у отца.
– Он на тебя постоянно смотрел.
– А он должен был на тебя смотреть? – парировала Рина. – Нет, я все понимаю! Всякому мужчине неприятно, когда ухаживают за его дочерью. Это все равно что ухаживают за ним.
Глава финансового форта вцепился в руль. Машина вильнула.
– Расслабься! – сказала Рина. – Гамов мне не нравится. Он слишком красивый. Чтобы я его полюбила, ему должны сломать нос. Или… гм… его должен покусать крокодил, чтобы на лице появилось двенадцать швов.
– Ну, крокодила мы где-нибудь найдем! – пообещал Долбушин.
– И еще он должен перебраться в ШНыр и… хм… немного переименоваться.
– И как его будут звать?
– Сашка, – не задумываясь, ответила Рина.
Долбушин, успевший выехать на шоссе, перестроился так резко, что ехавшая рядом машина нервно засигналила.
– Ничего себе езда! Ты нас чуть не угробил! Ты права получал или тебе их подарили?
– Не груби!
– Сам виноват! Ты был не прав, когда в детстве баловал меня и позволял мне на тебя орать! Ты должен был меня постоянно одергивать!
– Давай я дам тебе по голове прямо сейчас! – предложил Долбушин.
– Поздно! Я уже сформировавшаяся личность! – возразила Рина. – А ты, кстати, типичный сухарь! У тебя на лице написано, что кроме кровных уз, соединяющих дочь с отцом, ценность имеют только сухари и патроны!
Долбушин съехал на обочину и остановился. Рина поняла, что обидела его. Странно, что отец вообще воспринимал ее всерьез. Она же девушка! К людям противоположного пола люди всегда относятся снисходительнее. Почти всякий отец легко простит дочери истерику с визгом, но сын даже за малейший хрюк не в кассу получит по лбу. Уж про свой-то пол мы все знаем, тут нас цирком не обманешь.
– Здесь разворот! – сказал Долбушин, не глядя на Рину. – Могу вернуть тебя в ШНыр.
Рина вскинула на него глаза. Она чувствовала грань, когда шутка может перейти в ссору.
– Прости! – сказала она.
– За что «прости»?
– За все. Я иногда думаю об этом. По отношению к своим родителям мы эгоистичные свиньи. Это искупается тем, что наши дети тоже будут по отношению к нам свиньями. Типа ты на кого-то похрюкал, на тебя кто-то похрюкал, и вся цепочка тянется в бесконечность.
Долбушин, как практик, не любил философии:
– Так едем в ШНыр?
Рина мгновение поколебалась:
– Нет. В ШНыр еще успеется. Можешь похитить меня в Москву! Сашке я позвоню, чтобы меня не ждали и не волновались.
– Какой еще Сашка? Друг? – быстро спросил Долбушин.
– Не враг же. Представь, я буду звонить всем врагам и просить их не ждать меня и не волноваться.
– Лучше делать это после двенадцати ночи. Тогда до утра они точно не заснут! – со знанием дела посоветовал Долбушин.
Через две минуты они вновь обогнали ту машину, которая им уже сигналила. И опять отец Рины перестроился, и у водителя появился шанс понервничать.
– Ты его специально дразнишь, – сказала Рина.
– Нет. Он сам себя дразнит своим психопатическим устроением, – оспорил Долбушин, думая о чем-то своем. На сегодня у него была назначена встреча форта, и он не представлял, куда теперь денет Рину.
– Поедешь со мной! Только шныровскую куртку придется снять, чтобы не дразнить народ.
– А ты не боишься, что я там нашпионю? – заинтересовалась Рина.
– В моем форте нашпионить невозможно. Даже самую простую информацию я получаю по трое суток. Если ты сумеешь нашпионить быстрее, можешь возглавить форт вместо меня!
В Москве они сперва заехали к Долбушину. Первым, кого встретила Рина в квартире, был Андрей. В пальцах висевшей на перевязи руки он держал смерзшуюся в камень пачку пельменей. Увидев шефа с дочкой, Андрей смутился и стал прятать пельмени, но понял, что это глупо, и остановился.
– О! – сказал он. – А я тут… Аня! Сколько тебе штук пельменей?
– Первый раз вижу, чтобы пельмени считали штуками!
– А чем?
– Ну, не знаю. «Много» – «мало». На худой конец, пачками. И я не Аня!
– Да-да, – сказал Андрей поспешно. – Катя!
– Кто?! Я что, похожа на Катю?
Андрей, вконец запутавшись, замолк и стоял, угрюмо, как окруженный собаками медведь, ворочая головой.
– Рина она, – сказал Долбушин.
– О! Каждое слово в десятку! – одобрила Рина и пошла в комнату переодеваться.
С прежними ее вещами было что-то не так. Она вывалила их из шкафа на кровать и, хмыкая, долго разглядывала. Как это можно было носить? Вот это что, например, за джинсы? Они же в обтяг, толком ногу не задрать, в седло полезешь – треснут, а на заднем кармане пластиковые вставки. Нырнешь с таким чудом на двушку – пластик потечет, и будет весело. И где потайной карман для ножа? Куда его вообще спрятать в обтягивающих джинсах, где каждый пятак в кармане кажется тележным колесом?
С блузками и свитерами было еще веселее. Похоже, они предназначались лишь для того, чтобы от машины добежать до подъезда. Опять же состав у них такой, что моль от голода подохнет. Рина сама себе удивилась, что каждую вещь рассматривает с этой точки зрения. Чуть ли не всякую заклепку замечает и крохотную, со спичечную головку, пуговку. А как иначе, когда даже несчастные часики с мягким браслетом, забытые на руке, отдираются на двушке с куском кожи!
Рина разглядывала свои прежние вещи и удивлялась их великому множеству. Зачем ей все это надо было? Что она с этим делала? Ведь каждая тряпка требует хотя бы секунды в день, чтобы куда-то ее переложить или просто убрать с дороги. Она как крот рылась в горе вещей, небрежно отбрасывая их в сторону, и вспоминала Витяру.
Витяра был человек порыва. Раз решив что-то для себя, он начинал это немедленно воплощать. Поэтому никто не удивился, когда однажды из окна вылетела и воткнулась в сугроб кровать. Это означало, что впредь Витяра собирается спать на полу. Еще через два
