Поэтому источником индивидуальных различий и тех мелких случайных проявлений изменчивости, которые, по Дарвину, поставляют исходный материал для отбора, является с точки зрения Вейсмана не воздействия среды на организм, а результаты слияния двух половых клеток в процессе полового размножения. Лишь отбор образует целесообразное приспособление этих результатов к внешней среде, подбирая те их них, которые в наилучшей степени соответствуют ей. Поэтому Вейсман вместо дарвиновского термина «отбор» постоянно употребляет термин «подбор», указывая тем самым на активный характер селективного действия.
Отбор по Вейсману не просто отбирает зачатки, способные образовывать полезные для выживания в данной среде наследственные признаки, он подбирает для выживания в этой среде ту совокупность организмов, которая способна производить наиболее приспособленное к ней потомство.
Именно половое размножение, по Вейсману, создаёт материал для индивидуальных различий, которые образуются смешением двух половых клеток, мужской и женской, и на основе которых подбор вызывает к жизни новые виды. Такое смешение образцов родительской зародышевой плазмы в момент оплодотворения Вейсман называет амфимиксисом. Тем самым он вводит понятие, которое в современной генетике обозначается термином «рекомбинация» и которое определяется не как смешение веществ, а как комбинация наследственных структур.
Вейсман же в соответствии с уровнем знаний своего времени рассматривал амфимиксис как приготовление смеси двух жидкостей, каждая из которых содержит в себе свойства своих предковых форм, а в результате смешивания, созревания половых продуктов и удаления лишней наследственной массы образует новые свойства, представляющие собой причудливое переплетение исходных свойств.
Несмотря на очевидную наивность и механистичность такого взгляда на формирование наследственной изменчивости, он имел огромное значение для развития теории наследственности и явился предпосылкой последующих генетических исследований. Отсутствие простого смешивания наследственных веществ было показано в опытах Г. Менделя, о которых Вейсман ничего не знал.
В 1885 г. в статье «О непрерывности зародышевой плазмы» Вейсман устанавливает местонахождение вещества наследственности – в ядрах клеток. Зародышевая плазма, как он полагает, застывает в веществе ядра, хроматине и при делении клеток принимает вид хромосом. Можно только поразиться силе естественнонаучного мышления Вейсмана, который чисто умозрительным путём создал зачаточный вариант хромосомной теории наследственности, а вместе с ним и предпосылки для развития генетики. Если бы Вейсман сделал в науке только это, то и тогда он заслуженно мог быть признан великим учёным, несмотря на ошибочность многих своих представлений, поспешность выводов, узость экспериментальной базы и историческую ограниченность возможностей исследования.
В 1892 г. Вейсман наконец выступает в науке с крупномасштабным исследованием – книгой «Зародышевая плазма. Теория наследственности». В этой книге он обобщает положения всех предшествующих статей, а затем переходит границы дозволенного в естественнонаучных исследованиях и начинает рассуждать о структурах зародышевой плазмы, наблюдение которых было невозможно из-за пределов разрешения изображений существовавших в то время оптических микроскопов.
Самые мелкие частицы, которые, как он предполагает, несут в себе свойства определённого типа клеток дочернего организма, получают у него название биофоров, т. е. носителей жизни. Из биофоров состоят структуры более высокого уровня – детерминанты, назначение которых состоит в детерминировании развития определённых типов клеток. В свою очередь, детерминанты объединяются в иды, которые определяют построение тела каждой конкретной особи. Наконец из ид состоят иданты, которые идентичны хромосомам и предопределяют общие направления наследственных изменений.
Названия «ид» и «идантов» Вейсман заимствовал из названия «идиоплазмы» своего вечного оппонента неоламаркиста Негели. И совершенно не случайно. Ведь критикуя ламарксизм за умозрительность и отвергая ламарковские факторы эволюции, Вейсман сам заходит в такие дебри спекулятивно-умозрительных представлений, в которые не забредал ни один ламаркист.
Вейсман совершенно справедливо опровергал существование идиоплазмы Негели и других измышленных ламаркистами движущих сил эволюции. Но его зародышевая плазма с её четырьмя уровнями функциональных структур ничуть не отличается от идиоплазмы Негели и других скрытых сил ламаркистов по методологии и логике её введения в науку. Она тоже придумана, даже измышлена для объяснения направленности эволюции и закономерностей изменчивости организмов, только внутренняя почти мистическая жизненная сила ламаркистов у Вейсмана выступает как всепроникающая и всемогущая сила подбора «атомов» наследственности. Именно вследствие безудержной веры во всемогущество этой силы, которая резко отличала Вейсмана от вечно сомневающегося и испытывающего затруднения Дарвина, Вейсман заменяет дарвиновский термин «отбор» термином «подбор». Вейсмановский подбор не является результатом прижизненной борьбы за существование и постоянной активной деятельности организмов по адаптивному самопреобразованию для выживания в определённых условиях. Он активно подбирает пассивно восприимчивые организмы в зависимости от свойств, полученных ещё до начала жизни, в момент оплодотворения.
В этом смысле Вейсман, в отличие от классических дарвинистов, как это ни парадоксально, очень близок к своим вечным оппонентам и антиподам – неоламаркистам. Взять хотя бы пресловутый эксперимент Вейсмана с отрезанием хвостов у мышей. Это по сути своей чисто ламаркистский опыт по проверке возможностей наследования приобретенных признаков, только проведенный в утрированной форме, со жгучим стремлением доказать не положительный, а отрицательный результат.
Доведенный до отчаяния упрёками оппонентов в умозрительности своих рассуждений о структуре зародышевой плазмы, Вейсман приступил к экспериментальному доказательству ненаследования приобретенных признаков, т. е. нулевого влияния на эволюцию прижизненных обстоятельств существования организма.
Для этого он с непоколебимым упорством ампутировал хвосты у двадцати трёх поколений мышей и доказал тем самым, что при этом не рождаются бесхвостые мыши. По мнению Вейсмана, этот эксперимент убедительно доказал не только ненаследование приобретенных свойств, но и невозможность наследования воздействий среды и прижизненного образования адаптивных преимуществ.
В этом псевдоэксперименте проявился главный недостаток теории эволюции Вейсмана и неодарвинистских трактовок эволюционных процессов. Этот недостаток заключается в гипертрофированной оценке значения наследственных факторов и полном отрицании эволюционного значения биологической работы.
Но ведь то же самое игнорирование даже тех скромных и ограниченных указаний на роль биологической работы в виде упражнения и неупражнения органов, которые имелись у Ламарка, было характерно и для неоламаркистов – как классических, так и современных. Неоламаркисты предали почти полному забвению рациональные зёрна эволюционизма Ламарка и перенесли центр тяжести своих теоретических усилий и экспериментов на доказательство существования внутриорганизменной силы, образующей наследственное усвоение адаптивных изменений под формирующим действие окружающей среды.
При этом представление о пассивном со стороны организмов образовании тех или иных форм как бы под прессом формирующихся внешних воздействий было характерно для неоламаркистов не только во времена Негели, современников Вейсмана, но и для неоламаркистов XX века от Льва Берга и Трофима Лысенко в СССР и до экспериментаторов, с двадцатых годов XX века подвергавших различные организмы различным насильственным воздействиям, чтобы доказать наследственное изменение форм. Та же методика эксперимента и даже ещё в более утрированной форме была применена и Вейсманом, но только с противоположной целью.
Все эти эксперименты, как неоламаркистские, таки и неодарвинистские, доказывают только одно: насильственное деформирование, искалечение или помещение в неспецифическую среду любого организма не приводит к соответствующим наследственным преобразованиям, а тем более – к образованию новых видов.
Уже современникам Вейсмана было понятно, что его эксперимент с отрезанием хвостов мышей ничего не доказывает. Вейсман измерял хвосты у последующих поколений мышей и убедительно доказывал, что они не уменьшаются. Но эволюционно значимые изменения могли наступать не через 23 поколения, а, скажем, через 24, или, допустим, через 23 000 поколений. Чтобы продолжить такой эксперимент, экспериментатор должен был прожить ещё тысячу жизней.
