В ожидании Эвиты публике пришлось задыхаться от жары полчаса на солнцепеке, и от этого ожидания толпа пришла в еще большее неистовство. Эвите устраивают овацию. Она плачет от радости, прикрывшись платочком. Ярко-красная кровь этих быков напоминает Эвите о резко пахнущей темной крови, которая принесла ей славу и положение. Она была хрупкой и больной, но Испания ее возродила, влив в нее свежую кровь, полную легкости и силы.
Матадор держит шпагу в правой руке. В другой руке у него мулета. Бык опускает голову, отбрасывает красную ткань. Матадор вонзает шпагу в загривок.
Толпа стекает по ступеням, заполняет тротуары и арену. Привычно осаждает матадоров, усаживающихся в большие американские машины. Но на этот раз в осаду берут и Эвиту. Ей вручают уши и хвост быка, которые по традиции всегда достаются победителю корриды.
Франко преподносит Эвите крест, инкрустированный бриллиантами, орден Изабеллы Католической. Она принимает эту награду в роскошном норковом манто, тяжело давящем на плечи в дополнение к изнурительной жаре, царящей в городе. Для поездки в оперный театр Эвита надевает шляпу со страусиными перьями. Толпа ждет ее на улице и восторженно приветствует. Эвита отвечает на приветствия, стоя в открытой машине с поднятой рукой.
7
Прием в Риме был не таким великолепным. Аргентинское посольство в столице Италии истратило сотни тысяч песо, чтобы снять на время пребывания Эвиты частный особняк из сорока комнат. Выстроили роскошные лестницы, а полы выложили мрамором. Поспешно была куплена кровать в стиле рококо, а стены увешаны портретами Перона и Эвиты. Эва была счастлива. Все, что так будоражило ее воображение прежде, жилища кинозвезд, их машины — все это померкло перед сказочной действительностью. Посольство проявило предусмотрительность, выбирая особняк для временного пребывания жены президента. В маленьком дворце был очаровательный балкон, и это доставило огромную радость Эвите.
Эва не могла дождаться того момента, когда можно будет появиться на балконе. Разве не описывал ей Перон так часто появление его кумира Муссолини на балконе перед океаном людских голов? Она ждала возможности выйти на этот балкон не как начинающая актриса, которой милостиво разрешили приобщиться к огням рампы, а как властительница державы во всем своем величии.
Итак, Эвита с бьющимся сердцем появилась в блеске огней на своем балконе. На лице ее сияла улыбка. Она уже познала упоительный восторг корриды, приписала себе весь шум и теперь ждала повторения радости, от которой кругом шла голова. Широко улыбаясь, Эвита настороженно ожидала от толпы знака, чтобы одним движением руки успокоить людское волнение, вызванное восхищением. Тогда она заговорит, отдаст свое сердце народу, скажет этому народу, что любит его всей душой… И что все народы земли должны любить друг друга; подразумевалось, что они должны объединиться в любви к Эве Перон…
Внезапно Эвита оцепенела, как будто зловонную бомбу бросили ей в лицо. В ответ на ее улыбку, обещавшую такие щедроты, раздались крики, потом вопли. Сначала послышались крики нескольких фашистов, нашедших предлог немного выплеснуть переполнявшую их сердца магму, так долго сдерживаемую вынужденным молчанием поражения.
— Дуче! Дуче! — скандировали эти жалкие, тоскующие по прошлому приверженцы Муссолини.
Толпа словно ждала этого сигнала, чтобы излить свой гнев перед улыбающейся женщиной. Раздался ужасающий рев, буря негодования:
— Долой Перона! Долой Франко! Смерть фашизму!
Эвита долго ждала с застывшей на лице улыбкой, не дадут ли ей возможность оправдаться, сказать о своих добрых намерениях, но толпа возбуждалась все сильнее и сильнее, приглашая Перона присоединиться к своим братьям Гитлеру и Муссолини под веревкой и бидоном с бензином.
Эвита замерла в нерешительности. На лице ее появилось жесткое выражение. Здесь не было ни перонистской полиции с Веласко во главе, которая навела бы порядок в этой неразберихе, ни ее дорогих дескамисадос, ни преданных забойщиков из квартала Авельянеда. И тогда, потеряв всякую надежду заставить этих дикарей услышать ее слова о любви к народу, она с поникшей головой ушла со своего монументального балкона. Затаив в душе горькую обиду, Эвита решила предстать на следующий день во всем своем прекрасном гневе перед верховным понтификом и таким образом загладить оскорбление, нанесенное «народом»…
Человек, завтракавший рано утром овсяным отваром и одним яйцом, человек, ездивший в одноместной машине, потому что никто не имел права садиться рядом с ним, человек, который обедал всегда в одиночестве, никогда не приглашая гостей к столу, такой человек, по мнению Эвиты, был равен ей. Она ожидала встретиться на приеме не со святым, а с коллегой.
Эвите назначили получасовую аудиенцию. Она хотела ослепить Ватикан своим богатством.' На аудиенцию она явилась в черном, как того требует папский этикет, но волосы ее были распущены до пояса. Большой бриллиант сверкал на полуобнаженной груди. Она придумала для себя облик Марии Магдалины высшего общества, склоняющей волны волос к могиле. В этот славный день притворство выглядело особенно утрированным, но Эвита уже не могла выйти из роли.
Папа наградил ее орденом, великолепной восьмиконечной звездой, украшенной бриллиантами. К сожалению, в иерархии папских наград этот орден занимал лишь второе место. Бывший президент Аргентины Хусто во время поездки в Рим получил самую высокую папскую награду — Высший орден Христа. Эвита ждала такой же награды. Ради этого она пролила на аргентинскую церковь дождь дотаций, почерпнутых из государственной казны. Эвита знала, что с Высшим орденом Христа на шее она сможет войти в широко распахнутые двери Благотворительного общества, члены которого брезгливо игнорировали ее.
Министр иностранных дел Сфорца дал большой прием в честь Эвиты, надеясь утешить ее, но главным образом желая рассмотреть поближе этот феномен. По пути на прием толпа ее освистала. Что касается американских военных, размещенных в Риме, то они свистели, желая выразить свое восхищение. Такая фамильярность со стороны людей, которых она ненавидела, выглядела еще хуже, чем оскорбление. У них был Голливуд, фабрика грез, совершенно не поддающийся ее контролю и не выказывающий ей никаких знаков уважения.
Альсидде Гаспери, итальянский президент, подарил Эвите автомобиль «альфа-ромео», а в ночь отъезда приказал погрузить мраморную волчицу в ее личный самолет. Но главная забота Эвы Перон оставалась прежней. Она стремилась пробить стену недоверия аргентинской аристократии, преодолеть молчаливую неприязнь, удостоившись триумфального приема в Париже и получив приглашение королевы Англии провести несколько дней в Букингемском дворце. Тогда она сочла бы себя удовлетворенной и снова стала бы той мягкой и терпеливой женщиной, какой представала перед окружающими в те месяцы, что последовали за встречей с Хуаном Пероном.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
