Читаем без скачивания Прыжок в ледяное отчаяние - Анна Шахова

День выдался «хлебный»: бывший глава МВД задержан за сутенерство; девочка сломала шею в детском саду; Ринат Шабаров лишился прав за езду в пьяном виде по встречке. Ликование и экстаз. Все одно к одному…

«Хватит!» — Люша щелкнула приемник «по носу», и он заткнулся. «Мне требуется передышка. Смена обстановки. Что еще говорят в таких случаях? Поездка в тепло, к морю. Развлечения. Впечатления…» Шатова подняла спинку кресла и приоткрыла окно. Холодный воздух плеснул в лицо. «Ерунда. Будто расстояние может перенести из бессмыслицы к истине, а курортная картинка одарить духовной твердостью и покоем. Нет! Никакие курорты и культурные мероприятия не помогут». Люше не хотелось отдыхать и развлекаться. Ей необходимо было найти точку опоры. И она с теплым чувством вспомнила о зримой и внутренней тишине обители, как о давнем и проверенном лекарстве. Шатова не стала активной прихожанкой храма, но дважды за год — в самые сложные моменты она вспоминала о монастырской защищенности, как о последнем, крайнем средстве спасения. Отправив сообщение сыну, она поехала в Голодню.

Тишина и статичность пространства рождали ощущение вселенской незыблемости. Башни-стражи у входа, белые стены, прямая дорога, свеча-колокольня, храм — тянущийся ввысь синью куполов, задавая цветовой камертон небу. Лишь вороньи переклички резали трезвящий мартовский воздух, да тихое скольжение черной фигуры вдали, у храмовых дверей или по тропинке к сестринскому корпусу напоминали, что это не картинка на застывшем полотне. Это — особая жизнь.

Люшу приняли тепло. С расспросами не лезли. Мать Нина — келейница настоятельницы, высокая, с асимметричным, но милым, улыбчивым лицом, обняла Иулию при встрече, провела в сестринскую трапезную. Дала время поплакать, собирая на стол: чай, монастырский мед, постные коврижки. Стояла середина Великого поста, и еда готовилась предельно аскетичная: каша с овощами, щи, фасоль. Благочинная монастыря — мать Капитолина — худенькая инокиня в очках, серьезная, прячущая отзывчивость за внешней сухостью, распорядилась, в отсутствие настоятельницы, уехавшей по благословению владыки на несколько дней в Печоры, трапезничать Иулии с сестрами, а не с паломницами. Трудниц постом всегда хватало, но общение с богомолками было бы для сыщицы в тягость. Глядя на застывшее, серое лицо Люши, которую сестры помнили деятельной и задиристой, все понимали, что женщине нужно побыть наедине с собой. И Богом. Который все управит.

Мать Капитолина предложила выбрать из двух послушаний: кухня или чистка дорожек. Сторож Дорофеич, маленький старик-калека с отмороженными стопами, который следил за порядком во дворе, преставился Рождественским постом. Умер тихо, со сложенной для крестного знамения рукой. Тромб. Люша, не раздумывая, выбрала работу на улице. Ей выдали куртку, рукавицы и скребок с лопатой. С семи до девяти трудница отстаивала Литургию, ела и шла трудиться. За три дня паломница не сказала и пяти фраз. И внутренняя болтовня почти утихла к исходу среды. Когда послушница Елена позвала Юлю пить чай перед вечерней службой, та видела перед собой лишь ледяное крошево, а не Танечкин оскал, и тихонько выпевала «Иже херувимы», а не вышептывала Саше грозные, но жалкие слова, которых после стыдишься долго, краснея наедине с собой.

Чай сестры пили вразнобой, кто когда мог, поэтому это не носило обязательной строгости монастырской трапезы: степенной, с чтением святых отцов. Проговорив про себя «Отче наш» и «Богородицу», повернувшись к иконе Спаса, Люша присоединилась к чаевничающим: матерям Анне и Зинаиде. Инокиня Анна — высокая, с резкими чертами лица, лет пятидесяти пяти, отличалась медлительностью, напевностью речи и особым выговором. В миру она работала экскурсоводом краеведческого музея. Мать Зинаида, напротив, была маленькой, сухой и подвижной, с привычкой поминутно кивать носатой головой, будто клевать. Возраст ее определить Люша не могла. Когда Зинаида читала часы перед службой дребезжащим голоском, казалась семидесятилетней старушкой, когда драила пол в храме — пятидесятилетней «ягодкой».

— Как, Юлечка, не слишком тяжело послушание? Я, признаюсь, больше пяти лопат снега кинуть не могу. Валюсь в сугроб, — широко улыбнулась Анна. Она пила чай с лимоном из блюдечка.

— Ничего. Молодая вон, бойкая, — намазывая варенье на хлеб, кивнула Люше Зинаида.

— Бери-ка калинку. Блеск, а не варенье, мать Татьяна наварила! Ни горечи, нифе-фо, — Зинаида откусила щедрый ломоть.

— А мы вот с матерью углубились в дебри психологические, соотнося проблему медицинского характера с догматической позицией Церкви о грехе. Все это взаимосвязано, но вот я берусь утверждать, что современная наука может стать подспорьем в решении личностных психологических проблем, а мать Зинаида науку отметает с порога.

— И ничего не с порога! Медицина твоя лишь так, по верху мажет. Как это все говорят? Во! Симптомы снимает. А корень остается. Грех-то не исповедан, не вырван, значит — он в тебе втихомолку, задавленный действует. А потом ка-ак жахнет! — инокиня звонко хлопнула по столу, но тут же с опаской руку отдернула и заозиралась: мать-настоятельница таких жестов не потерпела бы.

— А вы конкретный случай рассматриваете или абстрактно, теоретически рассуждаете? — Люша с интересом подключилась к беседе инокинь, берясь за любимые сушки с ванилью. Первую чашку чая она уже выпила с устатку просто так, пустую.

Анна потупилась, а Зинаида вздохнула:

— Да нет. Брата моего обсуждаем. Ему шестьдесят скоро, а он все на одни и те же грабли наступает. В пятый раз женится. На близняшке.

— Как?! — опешила Юля.

— Да в смысле на такой же, как и прежние, на… как это поприличнее сказать…

— Мать Зинаида имеет в виду, что Иван выбирает женщин, и внешне, и внутренне похожих друг на друга. Отличительные черты — хамоватость: неприкрытая, скандальная; южный тип лица и всенепременно — выдающийся низ. Ну, в смысле таз. — Мать Анна всерьез задумалась, какое определение подобрать — точное, но корректное.

— Больше, чем у третьей, задницу, конечно, не найти, — клюнула личиком Зинаида и вздохнула. — Но и у последней седалище выдающееся. И гонор.

— Он привозил ее на прошлой неделе, — сочувственно пояснила Анна.

Люша подавила рвущийся наружу смешок и спросила, потупясь:

— А в чем вы видите тут патологию? На вкус и цвет товарища, как говорится…

Инокини переглянулись.

— Да там уже не о вкусе речь идет, а о болезненном пристрастии к униженности, боли, — тихо сказала Анна.

— Понятно. Мазохистские наклонности, — догадалась Люша.

— Да грех! Плотская мерзость и разнузданность. Говорю же — умными словами все что ни попадя поназывали, а вылечить все одно только Господу под силу.

Разговор перешел на другую, монастырскую тему, но Люшу беседа о Зинаидином брате натолкнула на неожиданную мысль. Обмусолив ее в течение вечерней службы, сыщица вышла из храма с горящими глазами и в привычной боевитости. Она догнала мать Анну, которая шла по тропинке от храма.

— Матушка, у вас Интернет работает? Вы уж простите, что я с личным…

— Что вы, Юлечка! — всплеснула руками Анна. — Ваш живой взгляд мне нравится много более, чем вымученная задумчивость. Не обижайтесь только. — Сестра, тронув Люшу за руку, тепло посмотрела в глаза.

— Идите в холл, вынесу вам ноутбук. Конечно, Интернет в порядке — я же слежу за сайтом! — с апломбом сказала монашка и бодро пошла к корпусу.

Люша же кинулась к машине откапывать телефон, который она в мизантропическом порыве разобрала на запчасти. Слава Богу, части сложились в единое целое, и Люша смогла дозвониться архивистке Ирине Молевой.

Женщина просьбу «шальной» сыщицы восприняла скептически.

— Да зачем это все нужно? Чушь какая-то. И времени у меня нет на поиски чужих фотографий.

— Да поймите, Ирина, речь идет о серии убийств! Погибли четыре человека, и Анатолий Сверчков выжил по чистой случайности. Но, похоже, убийца останавливаться не собирается. Неужели память о Виктории вам совсем не дорога? Вы же дружили… — Люша вложила весь металл в голос, на который была способна.

— Не нужно меня совестить. Что смогу — сделаю. Вышлите свой электронный адрес мне по телефону, — с вызовом сказала архивистка и отсоединилась.

Через два часа Люша проверила почту. Письма от Молевой она не получила, зато обнаружила целых три от родных и «коллег»: смятенное — от сына, деловое — от Быстрова, и — присланное пять минут назад — покаянное от мужа.

Наревевшись в душевой, где сыщицу не могли бы увидеть четыре паломницы, которые делили с Иулией келью, она, пристроившись в башенном коридорчике на коробке с каким-то скарбом, принялась за ответы. Из комнаты уже доносился храп и сопение уставших за день женщин, когда Люша разослала письма и получила молниеносные ответы.