он, окуная пальцы в кровь и пытаясь через майку прощупать рану.
– Жив, – прошептал сын.
Анатоль попытался поймать связь. Он воздевал смартфон к небу под разными углами, будто бы сотовым оператором работал сам Господь, отвлеченный от генеральского аппарата более важными мольбами с других уголков света. Экран, ловко отражающий солнце, показывал ноль палочек – абонент не значился в сети. Богу было не до Красавцева.
Он выдохнул, с третьей попытки поднял Андрюшу, перекинул его здоровую руку через свое плечо и поволок в сторону дома. Рядом сначала прыгал, а потом понуро плелся Хосе, мучимый своей абсолютной бесполезностью в спасении хозяйского сына.
Когда они доволоклись-таки до деревни, Анатоль взял курс на жилище Хуана, будучи уверенным, что испанец, как всегда, исцелит, избавив от мук. Но застал зоолога во дворе с рюкзаком за плечами. Дверь его дома и окна были крест-накрест заколочены досками. У крыльца высился холмик земли, на нем лежала рамка с фотографией Рафика.
– Ты куда? – опешил Анатоль.
– Я уезжаю. Насовсем, – Хуан был бледным и каким-то диффузным.
– Ты ЭТО видишь, идиот? – Генерал опустил со своего плеча прямо на землю очумевшего, окровавленного Андрюшу.
Хуан присел на корточки, равнодушно прощупал его рану и сказал, поднимаясь:
– Пуля застряла в мышце, кровотечение не смертельное. Вези его на тот берег, вызывай «Скорую», пока не начался сепсис.
– Ты в своем уме? – заорал генерал. – Что тут с вами со всеми произошло, пока нас два дня не было на Острове? Спасай его немедленно!
– Отвали, – буркнул Хуан, – я тут больше никого не спасаю. Как вернусь в Испанию, чиркну тебе свой адрес. Когда умру, привезешь меня сюда и похоронишь вместе с Рафиком. Чтобы его скелетик лежал прямо на моей груди, понял?
Он помолчал, ковыряя носком рыхлую могилу.
– Впрочем, я обо всем этом напишу в завещании. Да… у меня там дом, в Саламанке. Оставляю его тебе.
– Хуан, не валяй дурака, открывай дверь, лечи сына.
– Прощай, Анатоль. Я дико виноват перед тобой.
Испанец тенью прошел сквозь генерала, слегка задев плечом, и направился к берегу. У Красавцева в кармане блымкнул телефон – пришла рекламная эсэмэска. Бог вспомнил о нем, связь снизошла с небес.
Анатоль схватил трубу и судорожно набрал 112, задыхаясь, объясняя услужливому голосу на другом конце, что через пятнадцать минут на городскую пристань доставят парня с огнестрелом, и пусть «Скорая» ждет его в полной боевой готовности.
Откуда ни возьмись нарисовалась Батутовна. Вернувшись несколько часов назад вместе с зятем, она тоже не могла поверить трагическим переменам, которые успели произойти на острове. Спешный отъезд Олеськи, безумие Хуана, смерть Рафика, исчезновение Андрюши… и все это пока они со старухами пили шампанское и пели мартовскими кошачьими голосами «На Муромской дорожке…».
Вид внука в пропитанной кровью белой футболке вызвал у Батутовны озноб. Руки затряслись, ноги подкосились, и бабка плашмя рухнула на землю. Хорошо, что темечко ее пришлось ровнехонько на мягкую могилку Рафика. И даже фотография в деревянной рамке не поранила головы. Все же лис любил старуху.
Анатоль быстро проверил ее пульс и, оставив лежать во дворе испанца, потащил Андрюшу к пристани. Хуан уже успел отчалить на катерке, но ровно такая же посудина и улыбчивый бородатый водитель ждали следующего пассажира.
Глава 29
Девочка, которой не было
Олеська лежала на шелковой простыне и не мигая смотрела в потолок. На нем, дрожа прозрачными зелеными крыльями, сидела златоглазка. Она вертелась в разные стороны, словно перед невидимым зеркалом, явно любуясь своим отражением и упиваясь короткой жизнью.
Окна были настежь открыты, за ними стояла лютая жара, а в квартире на всю мощь включенные кондиционеры имитировали рай. Занавески, как флаги на межгосударственных слетах, воевали с ветром, издавая звуки, похожие на исполинские пощечины.
Олеська ненавидела себя. Она ненавидела всех. И особенно мужа. Такого сильного, порядочного, честного, чистого, доверчивого. Ну надо же, не приревновал к другу, не остановил ее, не нахлестал по лицу, как хлещет ветер льняные полотнища штор. Какая широта души и высота чувств.
Олеське казалось это чудовищной фальшивкой. Она уткнулась взглядом в шкаф напротив. Огромный, красно-коричневый, обитый по бокам железом под старину, с ручками в виде львиных голов и стеклянными створками. За ними одну половину пространства занимали полки, другую – кованые крюки, вбитые в массивную заднюю стенку. На крюках всех видов и мастей висели сабли, палаши, шпаги, шашки, секиры, ятаганы – как боевые, так и сувенирные. На полках лежали кортики, кинжалы, финки с великим разнообразием клинков, рукояток и ножен. Все это было гордостью Красавцева. Что-то ему дарили, что-то он покупал сам, посещая выставки мастеров, аукционы и частные кузницы. Сзади шкафа прятался выключатель. Когда приходили гости, генерал незаметно скользил ладонью по стене и одним пальцем нажимал потайную клавишу. Внутри полок загорался многоярусный свет, и вся коллекция вспыхивала, преломляя лучи в разном направлении. Посетители ахали и млели. Это было похоже на сундук сокровищ в фильмах про пиратов – непонятно, таинственно, волшебно… Красавцев и сам превращался в сказочного хранителя, готового бесконечно рассказывать о каждом трофее, пока слушатели не начинали зевать, а жена не приглашала всех в столовую на чай или шампанское.
Олеська звала этот шкаф убийцей. И не потому, что там находилось холодное оружие, возможно, принесшее смерть не одному путнику на земле. Этот шифоньер уничтожил ее мечту. Раньше на его месте стояла детская кроватка. Ореховая, с высокими стенками, утепленными пуховыми бортиками с собачками и динозавриками на нежной фланели. В ней рос Андрюшка. Олеся спала на диване рядом, а когда стали приучать сына к самостоятельности – в соседней комнате, отделенной ширмой. К моменту, как ноги и голова мальчика начали упираться в круглые прутья решетки, ему купили взрослую кровать, а Олеська осталась в младенческой комнате – одна с пустой колыбелью.
Она была уверена, что вскоре мальчишеская фланелька будет заменена розовыми цветочками и облаками и на месте Андрюшки появится девочка. Нежная, голубоглазая, с мягкими перевязочками на ручках и ножках. Олеська терлась о Красавцева и намекала ему, что она готова ко второму ребенку. Но тот отшучивался, мол, давай отдохнем. Еще не отошли от бессонных ночей, впереди Андрюшина школа, подготовка, курсы. Кто будет с ним заниматься? Его мать отошла в мир иной, а Батутовна в жизни не приедет и не поможет – она командует оболтусами в своей оболтовской школе.
Олеська пережидала месяц-другой, а потом опять ластилась к мужу: давай родим девочку, такой будет красавицей! Генерал обнимал ее нежно, целовал в макушку и снова посмеивался: у него уже есть дочь, ему хватит. А Олеське стоит поберечь божественную фигуру, которую не удалось испортить даже настырному Андрюше.
В общем, месяц за месяцем, год за годом ничего не менялось. Сын уже ходил в среднюю
