– Наверное, он вам сейчас не пригодится, – сказал Штофреген.
Он подбежал к краю ямы. Те трое уже похватали оружие и готовы были обороняться. С нависшей ветки в яму вдруг посыпался целый град камней. Один угодил Волобаеву в плечо, другой зацепил Штофрегену кисть правой руки. Штофреген поморщился и переложил лучевик в левую.
– Аркадий, довольно! – крикнул он и снова заглянул в яму.
Теперь трое пленников уже не выглядели готовыми к обороне. Один из них наклонился, подбирая оружие, и Штофреген пустил луч прямо ему в шею. Второй все-таки выстрелил, но промахнулся, и Штофреген оставил ему отметину между глаз. Третий почти выбрался наружу – Семыкин оставил-таки выступ, который мог быть использован как ступенька; но арбалетная стрела пригвоздила ладонь браконьера к земле, а выстрел из лучевика заставил его вместе со стрелой упасть обратно в яму.
Штофреген вдруг ощутил слабость и сел прямо на землю. Он потер ушибленную кисть, потом закрыл глаза и подставил лицо слабому солнцу, едва выбившемуся на миг из-за туч. Казалось, светило сделало это лишь для того, чтобы хотя бы малость утешить Штофрегена.
– А вы говорили, что камни не пригодятся! – произнес у него над ухом Аркадий.
Солнце скрылось, снова утонув в тучах, как будто голос Аркадия его спугнул.
– Я ничего такого не говорил… – устало ответил Штофреген.
– Эй, вытащите меня! – закричала Колтубанова. – Все кончено? Вытаскивайте!
– Вы слышали? – все так же с опущенными веками произнес Штофреген, сам не зная, к кому сейчас обращается, к Аркадию или к Волобаеву. – Помогите госпоже Колтубановой выйти наверх.
Он наконец открыл глаза. Все оставалось по-прежнему. Предстояло забраться в яму и взять оружие. Штофреген перевалился через край и рухнул вниз, стараясь упасть так, чтобы не оказаться на чьем-нибудь трупе. Разумеется, ему это не удалось. Тело оказалось мягким, противным. “Желе, а с виду казался таким мускулистым, – подумал Штофреген брезгливо. – Не мужчина, а тысяча столовских порций студня, упакованных в полевую одежду”.
От собственной фантазии его едва не вытошнило. Он взял все три лучевика и выбросил их из ямы на тропинку. Затем подошел к выступу на стене ловушки, взялся за него рукой, подтянулся и попробовал вскарабкаться наверх.
Над краем появился Аркадий.
– Вот вы где! – как ни в чем не бывало обрадовался он. – Сговорились вы тут, что ли, в ямы падать. Давайте руку.
* * *
Всех пятерых похоронили в одной яме. Сровняли с землей, засыпали хорошенько и утоптали, чтобы остальные подольше ломали себе голову – куда подевались их приятели.
Катишь, за время ожидания мысленно подвергшаяся тысячам опасностей и бед и все их благополучно пережившая, встретила отряд всхлипываниями и рассказами о своих воображаемых испытаниях. Волобаев покровительственно гладил ее по волосам.
– Что теперь? – спросила Фарида, поглядывая то на счастливых супругов, то на Штофрегена.
Он покачал головой, пригладил слипшиеся светлые волосы.
– Бог знает, Фарида, что нам теперь делать. Я так думаю, отдыхать, только часовых надо выставить. На нас скоро начнут охоту.
Фарида блеснула зубами:
– Они – на нас, а мы – на них.
– Очень увлекательно, не находите? – устало проговорил Штофреген.
– Съешьте, – приказала Колтубанова, протягивая ему горсть орехов. – Вам нужны силы.
– Я бы лучше поспал, – признался Штофреген.
– Сперва поешьте. – Колтубанова была непреклонна.
Штофреген пожевал немного и заснул с орехами за щекой.
* * *
Лагерь сняли и перенесли на десяток верст в глубь леса, где Колтубанова присмотрела чудесное непроходимое болото.
– Нам придется менять места обитания, – сказал Штофреген. – Так что не обживайтесь и не привыкайте.
Аркадию были выданы лучевик и приказание: сидеть на дереве и охранять лагерь. Сам Штофреген с Фаридой отправились на поиски браконьеров.
– Я все думаю о корабле, – призналась Фарида, пока они пробирались по трясине.
Колтубанова, проявляя недюжинную интуицию, выискивала безопасные проходы сквозь самые безнадежные топи. Штофреген просто шел за ней следом, доверяя каждому ее шагу.
– И что вы думаете о корабле?
– Пытаюсь понять, удастся ли нам захватить его.
– У меня сомнений нет, что мы его захватим, – сказал Штофреген.
Он понял вдруг, почему сейчас устает так сильно. Причина заключалась вовсе не в моральной усталости, не в чувстве вины, которую, по мнению Катишь, должен был испытывать убийца. Нет, корень в ином. Просто весь мир вокруг Штофрегена стремительно переделывался, перестраивался, и эпицентром этого мироустроительства сделался он сам, Иван Штофреген. В новом мире именно Штофреген отвечал за каждого человека, за каждого лемура, за корабль, за лагерь, за орехи и прочие припасы, за каждую единицу оружия. Ощущение было непривычным, странным, тревожащим. Штофреген заранее знал, что справится, но до того момента, когда все завершится, ему предстоит много работать. Работать и держать на плечах весь мир, чтобы тот не рухнул. Атлант тоже не сомневался в том, что справится, но ноша от этого не становилась легче.
Штофреген вспомнил каменных юношей, на чьих согбенных плечах лежал Новый Эрмитаж в Петербурге. Их юные печальные лица, их вечную, отполированную в граните неволю. Сам он просто находил их красивыми, но Татьяна Николаевна сказала ему как-то, что, глядя на них, осознает всю тягостность и несправедливость рабства. “Подумайте только, эти юные полубоги могли бы обнимать сейчас каменных нимф, или бросать в свое удовольствие диски, или брызгать вином из чаши, – а они держат небо… Просто потому, что кто-то должен был исполнять это служение и выпало – им”.
Штофреген посмотрел в спину Фариды, шагавшей враскачку по болоту.
“Я мог бы сейчас гулять по царскосельским паркам с Татьяной Николаевной, но это был мой собственный выбор – очутиться здесь. Я мог бы сейчас сидеть на дереве с лучевиком и охранять лагерь, ожидая, что кто-то другой за меня придумает, как перебить семь или восемь крепких мужчин и угнать их корабль… Но я ни за что не поменялся бы ни с Волобаевым, ни с Аркадием, ни даже с Фаридой. В этом весь фокус. Палец всегда указывает на того, кто не поменялся бы ни с Аркадием, ни с Волобаевым… ни даже с Фаридой. Ни с кем”.
В этот миг мир окончательно переустроился, и все в нем встало на свои места.
Штофреген сказал:
– Остановимся здесь.
И Фарида послушно замерла.
– Вы хотите устроить засаду в этом месте?
– Смотрите. – Он указал на большое дерево с густой кроной. Оно росло одиноко посреди единственной сухой поляны, окруженной со всех сторон топями. – Если мы засядем на этих ветках, то сможем просматривать вон ту тропу. – Он безошибочно махнул в сторону тропы, ведущей от лагеря браконьеров к стоянке лемуров. – Лучевик как раз бьет на это расстояние, если поставить на максимум.
– Не слишком большой расход энергии? – нахмурилась Фарида (ее брови чуть наползли друг на друга, сминаясь на переносье).
– Не слишком, если бить без промаха… К тому же в случае успеха мы заберем еще несколько лучевиков, а эти можно будет смело утопить в болоте.
– Продолжайте. – Она одобрительно усмехнулась, все меньше и меньше похожая на человека: круглое лицо, черная густая полоса над глазами, губы в форме бледно-розовой бабочки. – Мне нравится.
– Они, конечно, заметят, откуда ведется стрельба, – заключил Штофреген. – Но по болоту не смогут до нас добраться. Ни у одного из них – я надеюсь – нет вашей интуиции.
Им пришлось потратить немало усилий на то, чтобы занять позицию на дереве. Фарида забралась выше, Штофреген – по другую сторону ствола, пониже. Штофреген достал бинокль.
– Видите их? – спросила Фарида.
– Дорогая госпожа Колтубанова, мы ведь не в театре, – напомнил Штофреген. – А то вы, кажется, воображаете себя в Мариинском. Уселись в ложе – и тотчас взлетает занавес…
– А неплохо бы, – сказала она, и они оба засмеялись.
Это сблизило их еще больше. Они сближались не постепенно, а рывками, от случая к случаю.
“Сейчас Фарида мне ближе, чем Кокошкин, – подумал Штофреген с удивительно теплым чувством и по отношению к Фариде, и по отношению к далекому Кокошкину. – А скоро она, быть может, сравняется со Стефанией… Но, с другой стороны, никто на свете не может по-настоящему сравняться с несравненной Стефанией!..”
Эта мысль утешила его.
– Идут! – сказала вдруг Колтубанова, хотя она и была без бинокля.
Штофреген быстро глянул и убедился в ее правоте. Зоркий глаз наблюдателя высмотрел на тропинке трех человек, еще едва заметных. Они шли осторожно, все время озираясь по сторонам. То и дело они сближались, обмениваясь быстрыми знаками.
– Ссорятся и боятся, – удовлетворенно заметила Фарида. – Удивительно, как люди похожи на других приматов. Особенно издалека, когда слов не слышно. Жесты бывают абсолютно идентичны.
