Вскоре после этого упряжка покатила к воротам. Сендрин замотала мальчика в одеяло и обняла его. Он все еще беспрекословно подчинялся ей.
Она не решалась посмотреть назад, из страха увидеть в одном из окон Мадлен. Но последствия ее решения были ей давно безразличны. Главное, чтобы она доставила ребенка в надежное место. Все другое уже очень давно находилось вне ее власти.
На небе собирались дождевые тучи. Боги приняли жертву сельских жителей.
* * *
Под серым покрывалом облаков Виндхук выглядел еще меньшим, чем обыкновенно, каким-то немного потерянным. Несмотря на мрачную погоду, очень хорошо просматривалась местность в северном направлении. Отдельные капли уже падали с неба, но дождь еще не начался.
За все время пребывания Сендрин на Юго-Западе до сих пор не выдалось ни одного дождливого дня. И пусть много раз она желала влаги и прохлады, как раз теперь она чувствовала настоятельную потребность в солнечном свете. Так сильно она уже привыкла к этой стране и яркому свету над ней. Потемневшее небо теперь еще более угнетающе действовало на ее настроение, чем это бывало когда-то дома, в Бремене. Ясный как стекло вид до самого горизонта, воздух, который, кажется, вибрировал от напряжения, и тусклые сумерки создавали впечатление полной заброшенности. Ее надежды заметно таяли.
Упряжка миновала ферму на краю Виндхука, повернула на одну из более широких улиц и проехала мимо белых колониальных строений. Сендрин попросила сана, чтобы он высадил ее на вокзале. Она не хотела, чтобы мужчина увидел, куда она пойдет с мальчиком.
Вскоре она и малыш уже двигались пешком. Она снова почувствовала, что за ней наблюдают со всех сторон, на этот раз для этого были все основания. Молодая белая женщина, которая держит за руку мальчика-сана, должна была, несомненно, обратить на себя внимание. Никто не окликал ее, но многие смотрели ей вслед, некоторые на улице, открыто, но большинство — скрываясь за припорошенными пылью стеклами.
А затем, так же неожиданно, как и в первый раз, она внезапно оказалась в квартале санов. Женщины, сидящие перед хижинами, внимательно смотрели на нее, а кучка детей снова увязалась за нею. Мальчики и девочки атаковали маленького сана вопросами, которых она не понимала и на которые ребенок никак не реагировал. Лучше всего было бы найти немецкого врача, но внутренний голос подсказывал ей, что маленького сана надежнее всего спрятать среди его соплеменников, при условии, что никто не узнает об обстоятельствах, из-за которых мальчик покинул деревню.
Ее опасения вскоре рассеялись. Никто не выказывал робости перед ребенком, никто, кажется, не находил в нем ничего такого, что разглядели жители деревни. Саны, похоже, не утруждали себя контактами друг с другом вне своих семейных союзов, и такая их склонность к обособленности могла оказать мальчику неоценимую услугу. Вряд ли кто-то из санов деревни Каскаденов забредет сюда и узнает его.
Женщины поднялись со своих мест у очагов и окружили Сендрин и ребенка. Одна из них протянула руку мальчику, и Сендрин подтолкнула его к ней. Женщина наклонилась и заговорила с ребенком, не получив при этом никакого ответа. Мальчик, остановившимся взглядом смотрел сквозь нее. Черты лица женщины стали суровее, и она с подозрением направила свой взгляд на Сендрин. Она защелкала что-то на языке санов, и немедленно толпа женщин вокруг Сендрин стала еще теснее.
Страх судорожно сжал ей горло. Сендрин тотчас ощутила направленную на нее плохо скрываемую враждебность. Женщина, которая заговорила с ней, подняла теперь мальчика на руки и надавила на его неприкрытую грудь. Ребенок тупо смотрел через ее плечо, не реагируя ни на нее, ни на Сендрин.
Но у Сендрин были в этот момент более важные заботы, чем поведение малыша. Женщины, кажется, обвиняли ее в таком состоянии ребенка. Она пролепетала несколько фраз, смысл которых едва ли могла понять сама, и хотела было отступить назад. Но там стеной стояли женщины-саны, выражение лиц которых давало понять, что они не пропустят Сендрин. Вместо этого толпа вокруг нее стала еще теснее, и вот уже Сендрин отделял от угрожающих ей женщин самое большее один метр. Она была выше каждой из них почти на голову, но, если бы она начала оказывать сопротивление, можно было бы предвидеть, что ей не выстоять долго, учитывая большой численный перевес. Если не произойдет чуда, она пропала.
Чудо явилось в образе маленького мужчины, который вышел из одной хижины и, дико жестикулируя, набросился на женщин. Кольцо немедленно расступилось, и мужчина вступил в центр круга.
Сендрин сразу узнала это лицо. Это его она видела ночью на руднике. Лицо, которое в темноте склонилось тогда над ней.
— Я говорю на твоем языке, — сказал мужчина почти без акцента. Его голос звучал как шелест ветвей акации, сухо и ясно. — Доверься мне.
Ее внезапный испуг на мгновение сменился надеждой. Но она тотчас сказала себе, что было бы смешно доверять мужчине, который ворвался ночью в ее комнату.
Сан заговорил с женщинами громко и отрывисто, затем вышел вперед и погладил рукой черные курчавые волосы малыша. Он обменялся несколькими словами с женщиной, которая держала ребенка на руках, затем отослал ее прочь.
— Она позаботится о мальчике, — повернулся он к Сендрин. — Не беспокойся больше о нем.
Было так необычно, что он обращался к ней на «ты». Уже на протяжении бог знает скольких месяцев никто этого не делал. Из-за этого она начала ощущать себя старухой.
Сан даже не притронулся к ее плечу, и, тем не менее, она чувствовала силу, исходящую от него. Его народ мог не признавать никаких предводителей, но сразу было видно, что этот мужчина имел большое влияние на соплеменников. Одно лишь то, что разгневанные женщины сразу же удалились к своим очагам, свидетельствовало о силе его слов.
— Иди со мной, — приказал он и указал на хижину, из которой он вышел. Она стояла в нескольких шагах от дороги. Очаг рядом со входом был холодным, пепел уносился ветром.
— Я бы лучше отправилась домой, — ответила Сендрин, пытаясь говорить решительно.
Сан сочувственно улыбнулся. Как у всех мужчин его народа, морщинистое лицо не выдавало его возраста. Другое дело, тело: оно было жилистым, обтянутым потемневшей кожей. Сендрин предположила, что он был не старше сорока лет.
— Я сказал женщинам, что расспрошу тебя о ребенке, — пояснил он. — Если ты захочешь уйти, они подумают, что ты убегаешь от меня. Они задержат тебя.
Она старалась выдержать взгляд его колючих глаз.
— Ты был в моей комнате.
— Мы поговорим, — сказал он твердо, — но не здесь, на улице, — и он снова указал на хижину.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
