– Очень поучительно, – Маркхэм демонстративно взглянул на часы. – А дело семейства Грин?
– Фотография, с другой стороны, – продолжал Вэнс, игнорируя вопрос, – лишена композиции или даже организации в художественном смысле слова. Фотограф может поставить в определенную позу или задрапировать объект, может даже отпилить ветвь дерева, которое собирается запечатлеть на пленке, но он не в состоянии изменить объект своего снимка в соответствии с заранее намеченным планом, как это делает художник. В фотографии всегда есть бессмысленные детали, негармоничные вариации света и тени, текстура, которая выбивается из общей картины, диссонансные линии, не на своем месте стоящие предметы. Фотоаппарат, видите ли, чертовски откровенен – он запечатлевает все, что перед ним, независимо от художественной ценности. И, как неизбежный результат, фотографии не хватает организованности и единства; ее композиция в лучшем случае примитивна и очевидна. Она полна лишних факторов – объектов, которые ничего не значат и не служат никакой цели. В ней отсутствует единство концепции. Она бессистемна, неоднородна, бесцельна и аморфна – как сама природа.
– Не нужно разжевывать, – нетерпеливо бросил Маркхэм. – У меня есть некоторые зачатки разума. Куда ведут все эти азбучные истины?
Вэнс осиял его обаятельной улыбкой.
– На Восточную Пятьдесят третью улицу. Но прежде позвольте кратко развить еще одну мысль. Весьма часто сложное полотно не сразу открывается зрителю. Тотчас понять композицию можно лишь в более простых и очевидных случаях. Обычно приходится сначала внимательно изучать картину: находить ее ритмы, сравнивать формы, взвешивать детали и соединять в одно целое основные элементы. На первый взгляд многие высокохудожественные, гармоничные полотна – изображения людей у Ренуара, интерьеры Матисса, акварели Сезанна, натюрморты Пикассо и анатомические рисунки Леонардо да Винчи – бессмысленны с точки зрения композиции, их формы словно бы лишены единства и целостности, объекты и сочетание света и тени произвольны. И только после того, как зритель соотнес друг с другом все элементы и проследил их полифонию, они обретают значение и открывают концепцию создателя…
– Да, да, – прервал Маркхэм. – Картины и фотографии отличаются, объекты на картине подчинены определенному замыслу, объекты на фотографии – нет. Полагаю, так можно обобщить то, что вы несвязно излагали последнюю четверть часа.
– Я просто подражал бесконечным словоизвержениям, которые мы находим в юридических документах. Так я надеялся донести свою мысль до вашего прокурорского сознания.
– Вам это с блеском удалось, – отрезал Маркхэм. – Что дальше?
Вэнс снова стал серьезен.
– Мы рассматривали различные события дела Гринов, как бессвязные объекты на фотографии. Мы изучали каждый факт по мере поступления, но недостаточно анализировали его связь со всеми предыдущими. Мы воспринимали это дело как последовательность отдельных событий и ничего не поняли, поскольку так и не определили основную схему, частью которой они все являются… Вы слушаете?
– Дорогой мой!..
– Отлично. Совершенно очевидно, что за этим удивительным делом стоит определенный замысел. Ничто не происходит просто так. За каждым действием – расчет, тонкая и тщательно продуманная композиция. Все строится на основе фундаментальной структурной идеи. Любой существенный эпизод после первых выстрелов по Джулии и Аде связан с заранее продуманной схемой преступления. Аспекты и события дела, взятые вместе, представляют собой единство – координированное, согласованное единство. Короче говоря, дело семейства Грин – картина, а не фотография. И когда мы изучим ее в этом свете, определим взаимосвязь внешних факторов и проследим, как визуальные формы соотносятся с образующими линиями, тогда, Маркхэм, мы будем знать композицию картины, основываясь на которой наш извращенный художник воздвиг фактический материал. Осмыслив же скрытую форму чудовищного полотна, мы узнаем, кто его создатель.
– Я понимаю вашу мысль, – медленно произнес Маркхэм. – Но что это дает? Нам известны все внешние факторы, и они никак не складываются ни в какую вразумителную концепцию единого целого.
– Возможно, пока нет… потому что мы не применяли систематический подход! Мы слишком много расследовали и слишком мало думали. Мы увлеклись тем, что современные художники называют документализмом, нас увела в сторону объективная притягательность существенных деталей. Мы не искали абстрактного содержания и проглядели «значимую форму»… Размытый термин, но вините в нем Клайва Белла[89].
– И как, по-вашему, мы сможем определить композицию этого кровавого полотна? Кстати, можно окрестить его «Извращенный непотизм».
Шутка Маркхэма означала, что он не хочет поддаваться впечатлению, которое произвела на него пространная речь Вэнса. Ибо, хотя он понимал, что тот не стал бы проводить параллели, не имея совершенно определенной надежды успешно применить их на практике, он не спешил предаваться надеждам, дабы не познать еще большего разочарования.
В ответ на вопрос Вэнс вытащил принесенную с собой пачку бумаг.
– Прошлой ночью я записал в хронологическом порядке все значительные факты дела Гринов, то есть перечислил важные внешние факторы чудовищной картины, которую мы созерцаем последние несколько недель. Здесь изложены главные формы, хотя я мог упустить множество мелких деталей. Впрочем, надеюсь, я свел воедино достаточно пунктов, чтобы они послужили основой для работы.
Он протянул бумаги Маркхэму.
– Истина где-то здесь. Если мы соединим факты, соотнесем их друг с другом с учетом истинной значимости, то узнаем, кто стоит за этой преступной оргией, ибо, как только мы выявим основную схему, каждый из пунктов обретет исключительную важность, и мы без труда увидим скрытый в них смысл.
Маркхэм взял список и, придвинув кресло ближе к свету, прочитал его без единого слова.
Я сохранил оригинал, и из всех документов, которые у меня есть, этот – самый важный и существенный, так как именно с помощью него было завершено дело семейства Грин. Если бы не этот список, подготовленный и проанализированный Вэнсом, знаменитое массовое убийство в особняке, вне всяких сомнений, было бы отнесено в категорию нераскрытых преступлений.
Ниже воспроизвожу его буквально.
ОБЩИЕ ФАКТЫ:
1. Особняк Гринов пронизан атмосферой взаимной ненависти.
2. Миссис Грин – ворчливая, вечно жалующаяся парализованная женщина, которая сживает со свету обитателей дома.
3. Пятеро детей – две дочери, два сына и приемная дочь – не имеют между собой ничего общего и живут в состоянии постоянного антагонизма и озлобленности.
4. Хотя миссис Маннхайм, кухарка, много лет назад была знакома с Тобиасом Грином и упомянута в его завещании, она отказывается обсуждать эти факты своей биографии.
5. Завещание Тобиаса Грина предусматривает проживание семьи в особняке в течение четверти века, а нарушившие это положение лишаются наследства. Единственное исключение – Ада, которая, в случае замужества, может поселиться где-то еще, поскольку в ней течет другая кровь. Согласно завещанию, деньгами управляет и распоряжается миссис Грин.
6. Завещание миссис Грин делает пятерых детей равными в правах наследниками. В случае смерти одного из них его доля поровну распределяется между остальными, а если умрают все, усадьба отходит их семьям.
7. Спальни Гринов расположены следующим образом: в передней части особняка комнаты Джулии и Рекса друг напротив друга, далее в центре – спальни Честера и Ады, и в глубине дома – Сибеллы и миссис Грин. Комнаты изолированные, за исключением покоев Ады и миссис Грин, которые сообщаются и помимо этого выходят на один балкон.
8. Библиотека Тобиаса Грина, которая, как думает миссис Грин, заперта двенадцать лет, содержит удивительно обширную коллекцию книг по криминологии и смежным дисциплинам.
9. Прошлое Тобиаса Грина было несколько загадочным, ходили многочисленные слухи о его темных делах за границей.
ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
10. В 23.30 Джулию убивают произведенным спереди выстрелом в упор.
11. В Аду стреляют сзади, тоже в упор. Она не умирает.
12. Джулию находят в постели, на ее лице – выражение ужаса и изумления.
13. Аду находят на полу перед туалетным столиком.
14. В обеих комнатах горит свет.
15. Между выстрелами проходит больше трех минут.
16. Вонблон, которого вызвали немедленно, прибывает в течение получаса.
17. К дому и от него ведут следы, не принадлежащие Вонблону. В силу характера снега они нечеткие.
18. Эти следы оставлены в течение получаса перед преступлением.
