много ли пользы?
Оказавшись в тупике, я вынужден был использовать «запрещенный прием». Не знаю, имел ли я право, но ведь делал это без какой-либо предвзятости, не из стремления принести вред своей воспитаннице. Наверное, в исключительных ситуациях и педагог, воспитатель, подобно врачу, имеет право солгать, если ложь эта во благо.
– Письмо от отчима, – говорю осторожно, – это тайна для всех. Пока только я и ты знаем его содержание.
– Пока?! Вы сказали – пока?..
Корниенко подняла глаза, и мне на секунду стало не по себе.
– Я так сказал? Неужели? Значит, оговорился.
Начинаю наводить порядок на столе. Складываю тетради, карандаши. Краем глаза наблюдаю за собеседницей. Она встревожена. Психологи хорошо знают, что для девушки, как правило, суждение микросоциальной среды ее непосредственного окружения более значимо, чем, скажем, для юноши. Разумеется, Корниенко далеко не безразлично, какую оценку ей дают в отделении, что думают о ней, что говорят. Вряд ли она обеспокоена сейчас тем, что я могу нарушить тайну ее переписки. Озабочена воспитанница, скорее, другим: как, узнай правду, может оценить ее «роман» с отчимом колонийское окружение?
Корниенко дрогнувшим голосом спросила:
– А вот вы лично, как относитесь к случаям, когда девушка и... ее отчим...
Я освободил воспитанницу от необходимости формулировать столь трудный для нее вопрос.
– На прошлое закрыть глаза готов, – говорю прямо. – А в будущем... – Смотрю Корниенко в глаза. – Ты хочешь услышать сейчас много горьких слов для себя?
Она не выдерживает, отводит взгляд.
Молчим. Дождь не прекращается, и капли продолжают ползти зигзагами по стеклам. Выхожу из-за стола.
– Пойдем, Катерина, на самоподготовку.
Вместе заходим в класс, Корниенко садится за свою карту. Ко мне идут воспитанницы с вопросами относнтельно домашнего задания. Потом наступает затишье, и я поочередно всматриваюсь в лица осужденных, пытаюсь угадать настроение каждой, ее душевное состояние. Задерживаю внимание на Дорошенко. Она что-то старательно переписывает из книги, глаз не вижу, но по напряженному выражению лица чувствую: чем-то озабочена, расстроена.
– Оксана, – говорю вполголоса. – Покажи, что ты уже сделала.
Она собирает свои тетради, подходит, садится на стул рядом. Делаю вид, что проверяю ее работу. А между тем спрашиваю:
– Ты уже ответила на письмо?
Долго, на протяжении урока этики и двух воспитательных часов мы читали вслух письма от читателей. Обсуждали каждое. Спорили, кому отдать письмо, которое пришло без конкретного адреса, написано только: воспитаннице шестого отделения. Как радовались Водолажская и Шумарина, Ноприенко, Чичетка и другие, которым в конверты рядом с обращением к редакции были вложены еще и письма личные. Дорошенко тогда не выдержала, расплакалась, закрыла лицо руками. Уже несколько дней прошло, а она все не может успокоиться:
– Неужели это он мне написал? Неужели считает человеком?
– Ты уже ответила? – повторяю я вопрос.
Лицо Дорошенко застыло, потом задергались уголки глаз.
– Еще нет. Не знаю, что ему написать. Боюсь я...
Сильное впечатление произвели читательские письма и на других воспитанниц: почти в каждом их сверстники и сверстницы предлагали дружбу и переписку, обещали подставить плечо в трудной ситуации. В целом эта почта, на мой взгляд, сыграла положительную роль в воспитательном процессе, впрочем, были с этими письмами и неприятности. Воспитатель Заря, когда мы встретились в буфете, посмотрела хмуро и спросила:
– Когда в последний раз заглядывали в сигнальную тетрадь?
– Еще в день приезда, а что?
– Посмотрите – поймете! Не забудьте сделать выводы...
Я уже шел смотреть, но по дороге к школе встретил майора Богинского, начальника режимной части. Владимир Григорьевич – интересный собеседник, он работал в нескольких колониях, хорошо знает психологию преступника и всегда может дать дельный совет. Забыл я в разговоре с ним о сигнальной тетради, вот только сейчас вспомнил. Открываю. Смотрю. Поведение за урок математики– «3», на литературе за прилежание – тоже «3». Остальные все «четверки». «Пятерки» за четыре учебных дня – ни одной. Поднимаю старосту класса. Ну-ка, Водолажская , объяснись! Она не скрывает, причина одна: писали на уроках ответы читателям.
Пришлось поговорить с отделением строго. Предупредить, что эти письма могут оказаться последними. Подобный поворот девчатам не но душе, поглядывают исподлобья.
– В общем так, не будет поведения – не ждите писем, – повторил свое предупреждение.
Прозвенел звонок с самоподготовки, и в классе осталась одна Корниенко. Сцепив руки на коленях, смотрит за окно.
– Я обдумала: дайте дяде Леше телеграмму, чтобы не приезжал. – В глазах ее светилась твердая решимость. – Мама приедет – будет лучше.
– Вот это правильно...
Празднуя в тот день одну из своих маленьких побед, я не самообольщался, не убеждал себя, что воспитанница Корниенко изжила сексуальное влечение к отчиму. И все же начинать с чего-то надо, я сделал первый шаг. Когда готовился к этому шагу, боялся споткнуться. Не споткнулся – это ли не повод для торжества?
Крупные капли продолжали барабанить по стеклу. Под унылый аккомпанемент дождя ни о чем колонийском больше не хотелось думать. Взяла верх тоска по дому.
4
К воскресенью дождь перестал, но все еще было холодно, и тяжелые свинцовые тучи висели над колонией.
Первым приехал отец Бондарь. Сразу, что бросилось а глаза, – его седая голова. Опущенные плечи. Вялая, медлительная походка. Мы вместе прошли в предзонник.
– Ну как она здесь, моя дочка? – спросил Сергей Игоревич.
– Как все, – отвечал я неопределенно. – Учится, работает... Вы первый раз ее навещаете?
– Впервые, – хмуро ответил Бондарь. – Да знали бы вы, каково мне, – говорит раздраженно. – Дочь собственного ребенка сожгла. Зверь она или как понимать? К ней как теперь относиться? Можно ли дочерью считать?
– Когда Галя ожидала ребенка, вы где были?
– Рядом был. Помогал чем мог, заботился.
– Жили отдельно?
Неожиданно вновь начал накрапывать дождь, и я в ожидании ответа следил за лопающимися на лужах пузырьками.
– Поверьте, часто наведывался к дочери, – дрогнувшим голосом убеждал Сергеи Игоревич. – Каждые два-три дня приходил.
– Знали, что у Гали собирается сомнительная компания, что пьют, что...
– Все знал, – отвечает глухо. – А сделать ничего не мог. Не мог ничего противопоставить этой своре уголовников. Их много, мне угрожали...
Тяжелый
