и не смог перебороть. Единственное, что мне приходило тогда на ум, произнести было сложно, но, переборов себя, я все же хрипло пробормотал:
— Простите, — и разревелся по-настоящему.
Они вдвоем гладили мою голову и грудь, говорили, что любят и мне извиняться не за что, но почему-то я был убежден в обратном, кусал губы и старался сформировать мысль, которая постоянно ускользала от сознания, хотя я был уверен в ее нахождении где-то в закромах. Все же мне удалось ухватить ее за хвост, вытащить на свет и увидеть собственный глубоко запрятанный страх. Словно испуганный маленький котенок, сидящий на крыльце под дождем, ждал, когда его пустят в теплый дом, и одновременно боялся этого. Нужные слова крутились на кончике языка, и сколько не старался их проглотить, они упорно лезли наружу.
Я не знаю, у кого и как происходит подобное. Спустя много времени позже читал в интернете об этом. И страхах, нерешительности, промахах. Но уверен, что, в конце концов, у всех в жизни наступает момент, когда необходимо рассказать о себе правду хоть кому-то близкому. Не какому-то попутчику в поезде, собутыльнику в баре или случайному любовнику, а действительно близкому и любимому человеку, чье мнение и чувства важны.
— Я гей, — смог произнести тогда я сквозь слезы, но настолько четко и громко, чтобы родители не переспрашивали.
На секунду действительно воцарилось молчание, и сквозь поток горячих слез они рассматривали меня, пытались применить ко мне полученное сообщение, переглядывались и снова гладили меня по рукам.
— Неужели ты думаешь, что твоя ориентация нам важна? — всхлипнула мама.
— Так ты из-за этого, что ли?.. — неуверенно спросил отец и вытер нос.
— Я не знаю, — покачал я головой, ощущая новый поток слез на щеках. — Не знаю, — повторял я снова, совершенно не стесняясь плакать.
Родители крепко обнимали, мама стирала слезы с лица, отец гладил по голове, мне становилось легче дышать с каждой минутой, хоть и оказался в настолько унизительном положении. Смотреть на них все еще было стыдно, и объяснить доходчивее свой поступок я не мог даже самому себе, но главное в тот момент было сказать правду и избавиться от надоевшего чувства загнанности в угол.
— Нам все равно с кем ты спишь, сынок, — говорила мама, постоянно смахивая слезы с глаз. — Мы будем любить тебя любого. Ты только живи.
Тогда в больнице единственным развлечением для меня было окно, будто прорезанное специально, чтобы поиздеваться над пациентами и показать им другой мир, недоступный для них. Я проводил пальцами по бинтам на своих запястьях и смотрел в то самое окно, за которым уже выпал снег. Железная решетка даже в помещениях третьего этажа не позволяла не только приблизиться к нему, но и создавала иллюзию, что нахожусь я не в палате, а в одиночной камере.
После моего пробуждения родители позвали врача, который пришел с фонариком, тонометром и моей картой. Осмотрев меня, расспросил о физическом самочувствии, а потом и душевном. Сказал сам пару слов о моем состоянии и отвязал от кровати, видимо поняв, что буйствовать я не намерен.
Оказывается, в окровавленной ванне меня нашла Янка, все же решившая в тот день вернуться и проверить, что я делаю. Девушка в прямом смысле спасла мне жизнь, хоть сама и испытала небывалый шок от увиденного. Она думала, что откачать меня уже не удастся, настолько я казался бледным и неподвижным, хотя на самом деле времени после потери сознания прошло не так много. Именно она рассказала врачам о моем странном поведении накануне, и те уже успели поставить предварительный диагноз.
Сидящий у моей кровати мужчина среднего возраста со спокойными чертами лица, блеклыми глазами и густой светлой бородкой расспрашивал о предшествующем депрессии эпизоде активности при родителях, и это безумно меня смущало. Кому охота, чтобы мать знала, что ее сын трахал все, что шевелится, заливал в себя дешевое пойло, употреблял наркотики и проколол язык в абсолютно антисанитарных условиях? Честно признаться, теперь я бы никогда в жизни этого не сделал! Да и тогда, когда, запинаясь, рассказывал о своих приключениях врачу, неудержимой жажде секса и приключений, ужасался, что вообще решился на это.
Расспрашивал про боли во всем организме, которые я списывал на свои бесшабашные походы, простуду или банальное похмелье, и не обращал внимания. Потом тема коснулась сна и аппетита. Тихим голосом он перечислял какие-то симптомы, сам рассказывал, что я, должно быть, испытывал, а потом кивал себе и записывал в карточку. Дальше зачитывал какие-то утверждения, словно в анкете, и я должен был выбрать подходит ли мне что-нибудь.
— У вас классическое биполярное расстройство второго типа, юноша, — старомодно в итоге изрек врач. — Вместо классических маниакальных фаз присутствуют гипоманиакальные, что не приводит к нарушениям в работе или в повседневной жизни. Но, к сожалению, нет никаких гарантий, что болезнь не перейдет в расстройство первого типа.
— Подождите, я не понял, — уселся я удобнее в кровати. — Биполярное расстройство? Это маниакально-депрессивный психоз?
— Все верно.
— Как у тети Лены? — перевел взгляд на мать, но та лишь зажала себе рот рукой и снова всхлипнула. — Я что же, теперь буду всегда в психушке?
— К сожалению, в момент депрессивной фазы с вами рядом никого не оказалось, что чуть не привело к летальному исходу, поэтому пару месяцев вам придется пожить у нас. Ну а дальше мы выпишем вам лекарство и отпустим с богом на все четыре стороны.
Коротко улыбнувшись мне, врач закопался в своих бумажках, приводя их в порядок и намереваясь уходить. Я же заволновался сильнее прежнего, потому что слишком мало информации о моем состоянии, а о тетке я знал лишь, что она больная на голову и ей нужен постоянный уход.
— Я теперь не смогу учиться? — в панике спросил я врача, искоса поглядывая на родителей.
— Ну почему же? — поднял на меня взгляд доктор. — Бывает, ремиссия длится несколько лет, а при своевременном и регулярном приеме препаратов болезнь и вовсе может не вступить в свою полную силу. До этого года никакой симптоматики прежде не бывало? — он взглянул на меня, а я на родителей.
— Нет, — покачала головой мама. — Нет! Он всегда был обычным мальчиком, жизнерадостным и ни в какие депрессии не впадал. Я вообще прежде думала, что биполярка бывает только от тридцати.
— Стремительное течение болезни могло вызвать глубокое
