— Мне пока вообще не предъявлено никакого обвинения, хотя действовал я в пределах необходимой обороны. Причем не только собственной. Был ранен, но, кажется, дело пошло на поправку.
— Вас обвиняют в убийстве нескольких человек, — продемонстрировал я свою осведомленность, ссылаясь на рассказ Лукашука, когда мы сюда ехали, — а также в государственной измене. Через вас шла утечка информации. Это так?
— Нет.
И он замолчал, словно изучая меня.
Я решил начать сначала:
— Что вы имеете в виду, говоря о необходимой обороне? Причем не только, как вы говорите, вашей?
Он долго молчал, и я уже стал беспокоиться. Он мог запросто ничего не сказать. Я для него посторонний. Хотя зачем ему все это держать в себе? Если у него есть хоть капля здравого смысла, он поймет, что самое лучшее, что может сделать человек в его положении, — это сказать правду.
Слава Богу, здравый смысл у него был, и, как я понял далее из рассказанного им, совсем даже не капля, а гораздо, гораздо больше.
— Говоря о необходимой обороне, я имел в виду оборону страны. Родины. На самых верхах власти готовится страшное предательство, которое грозит превратиться в катастрофу, если этих людей не остановить.
Ну вот. Что и требовалось доказать. Но может быть, стоит ему намекнуть, что разговор наш записывается на пленку? Ладно, послушаем пока дальше.
— Вы можете рассказать что-то конкретное?
— Да, — кивнул он. — Я готов под любой присягой подтвердить, что высшие чины в службе безопасности страны, а также отдельные высокопоставленные ответственные работники из окружения и администрации Президента России вступили в преступный сговор и организовали устойчивую группу, которую они называют Стратегическим управлением.
Да, эта встреча мне нужна была больше, чем им. Но я и представить себе не мог, насколько был прав.
Я уже хотел дать понять собеседнику про записывающие устройства, но Аничкин меня опередил:
— Я отдаю себе отчет, что мой голос в эту минуту могут записывать на пленку. Но я этого не боюсь, — твердо заявил он. — Правды нельзя бояться. Для них, для тех, кто организовал все это, ничего нового я не скажу, но если есть крохотная надежда, что мои показания станут достоянием гласности, значит, нужно использовать любую возможность, чтобы это произошло. Итак, я повторяю: в высших эшелонах власти и силовых структур действует группа заговорщиков. Эти люди делают все, чтобы дестабилизировать ситуацию в стране. Я не знаю всех конкретных действий этих заговорщиков, но одно я могу назвать. И уже это одно могло бы натворить столько беды, что мало не показалось бы. Я утверждаю, что через меня эти люди пытались передать чеченским боевикам Дудаева две атомные бомбы.
— Что?! — не поверил я своим ушам.
— Эти бомбы находились в двух небольших чемоданчиках. Мне сказали, что я должен передать чеченцам неисправные ядерные установки «Самум», которые засекречены, но о которых почему-то знают люди Дудаева. Мне сказали, что делается это с целью выявить источник информации в ФСБ. Мне сказали, что Стратегическое управление — это подразделение в составе службы безопасности, которое предназначено для выявления предателей в нашей среде. Но они сами оказались предателями. Они вручили мне для передачи чеченцам настоящие ядерные бомбы.
— Но почему именно вам? — не понимал я.
— Я стал опасен, я задавал слишком много ненужных вопросов, так я это понимаю. Они решили использовать меня и потом меня же обвинить, если бы где-то что-нибудь всплыло. Я бы не смог доказать, что выполнял приказ.
— Все это похоже на бред сумасшедшего.
Он вдруг жестко посмотрел на меня и так же жестко, как это могут делать профессиональные чекисты, проговорил, глядя мне прямо в глаза:
— Скажите мне: как вы узнали, что я здесь?
Я замялся, но все-таки ответил:
— Во-первых, ко мне обратилась ваша жена. А генерал Петров любезно разрешил мне встретиться с вами.
— Не лгите, — приказным тоном бросил он. — Вы знаете, кто такой генерал Петров?
Внутренне я махнул рукой на все. Пусть попробуют и меня арестовывать. Только вряд ли у них это получится так же легко, как с Аничкиным. Я уже предпринял специфические меры предосторожности. Да и потом, что они, не догадываются, что мне известно, кто такой генерал Петров?
Я ответил Аничкину:
— Генерал Петров — активный член Стратегического управления.
— Правильно! — тут же согласился он со мной и вдруг удивленно на меня посмотрел. — Так вы знаете? Вы тоже?..
— Я — нет. Я только расследую дело об убийстве высокопоставленных лиц.
— И вам дали со мной свидание, — вдруг спокойно сказал он. — Понятно.
— Что вам понятно? — начал я злиться. За кого меня принимает этот человек?
Но, когда он ответил, многое стало проясняться. Генерал Петров, оказывается, имел на меня вполне конкретные виды. Он был очень корыстным человеком, этот генерал.
— Они хотят знать, где бомбы, — так же спокойно проговорил Аничкин.
— Как это? — растерялся я. — Вы спрятали от них бомбы?
— Да. Я один знаю, где они находятся.
Я не верю в несгибаемых партизан в наше время. Неужели они не могли вышибить из него местонахождение этих бомб? Просто не верится.
— А почему они не приняли соответствующих мер? — с вызовом спросил я.
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
— Это не так-то просто сделать, — сказал он. — Если они вздумают меня пытать, может получиться нежелательный резонанс, а они его избегают. Зато можно бессрочно держать меня здесь. Мы из одной «конторы», так что они под разными предлогами могут вести мое дело до бесконечности. Но время, думаю, работает против них.
— Вы думаете? — вяло проговорил я.
— Уверен. Как там выборы проходят?
Черт! Я и забыл обо всем этом.
— О результатах говорить еще рано, — осторожно ответил я. — Завтра утром будут известны только предварительные результаты.
Выборы-то сегодня! Черт…
— Вы проголосовали? — спросил он меня.
— Избирательные участки работают до десяти, — почему-то извиняющимся голосом ответил я. — Так что успею.
— И за кого вы?
— За Ельцина или Явлинского, там посмотрим.
— О чем думает этот Ельцин? — зло проговорил он, глядя в пустоту. — Набрал себе помощничков.
Я подивился загадочной душе русского человека. В тюрьме сидит, можно сказать, ни за что и о выборах говорит. Что чекист, что бабушка из трамвая.
— А я не голосовал, — сообщил он мне. — Никто так и не пришел.
— Почему? — возмутился я.
— А кто их знает, — устало проговорил он и переменил тему: — Теперь вы понимаете, почему они дали вам со мной встретиться?
Да, теперь я понимал. Да, генерал Петров, а вы та еще штучка!
Аничкин продолжил:
— Они думали, что я сразу начну орать: хочу, мол, сделать важное государственное сообщение! По такому-то адресу находятся две атомные бомбы! Стране грозит катастрофа! Виновные генерал Петров, генерал Басов, работник администрации — приближенный Президента Васильев, генерал МВД Мальков…
— Как вы сказали? — заинтересовался я. — Васильев?!
— А вы что, знакомы?
— Да нет, — пожал я плечами. — Просто чем больше фамилий, тем лучше.
Он покачал головой:
— Я знаю много, чтобы рассказать об этом, но очень мало, чтобы доказать. Боюсь, что вам придется очень потрудиться в поисках доказательств.
— Кое-что мы делаем, — заверил я.
— Как вы понимаете, местонахождение чемоданов я вам не раскрою, — сказал он твердо.
— И не надо, — замахал я руками. — Я еще жить хочу. Зачем им такой свидетель, как я. Головная боль только.
— Правильно, — кивнул он. — Я рад, что вы сами все поняли. Теперь, Александр Борисович, вы похожи на того велосипедиста, который должен крутить педали, чтобы не упасть. Или встать на их сторону.
— Знаю.
Он внимательно посмотрел на меня. Я кивнул ему и прикрыл веки: мол, все будет хорошо. Он улыбнулся. Кажется, он меня понял.
Я встал и протянул ему руку.
— Желаю удачи, — сказал он.
— И вам того же, — сказал я, внимательно глядя ему в глаза.
Пока есть такие офицеры, как он, да еще тот таинственный незнакомец из приемной Петрова, да Грязнов, да Меркулов, ну и я, разумеется, всякие там Стратегические управления спокойно спать не будут.
— До свидания, — сказал он.
— До свидания.
По лицу полковника Лукашука невозможно было понять, какое впечатление на него произвел наш разговор с Аничкиным. То, что он его слышал, не вызывало у меня никаких сомнений. Маска невозмутимости накрепко прикипела к его лицу. Да Бог с тобой, Лукашук. Я знаю, что ты мне скажешь сейчас.
Так и вышло. Он сказал:
— Вас ждет генерал Петров.
Я решил покапризничать.
— Потом, потом, — махнул я рукой. — Мне еще проголосовать надо.
