счастливая своим предназначением, и она не колеблется выражать это одним из самых прекрасных способов.
Они сели, прислонившись к стволу густой сейбы, и слушали.
Их старый враг – ностальгия – нагрянула стремительно, словно извиняясь за то, что отстала на несколько дней. Она вновь была здесь, готовая терзать их душу, ранить сердце и навалить на плечи тяжелую ношу воспоминаний.
Теперь их одиночество было общим, странным, но не менее болезненным.
Несмотря на то, что они сидели всего в нескольких сантиметрах друг от друга, никто из них не чувствовал себя в компании, поскольку их мысли блуждали далеко от сейбы.
Одна, вероятно, устремилась в Перу, а другая – на палубу корабля, от которого не осталось ничего.
Вечер сменялся ночью, которая лениво завладевала каждым листом, каждой лианой и каждым стволом, словно апокалиптическое чудовище, поглощающее мир и погружающее его во тьму своего гигантского желудка. Когда наконец темнота полностью их окутала, они закрыли глаза, позволяя усталости одержать верх, в то время как в их ушах все еще звучал этот магический голос, полный мелодий.
Почему они не ушли?
Возможно, мысль о том, чтобы спать поблизости от других людей – даже если это были каннибалы, – в какой-то степени успокаивала их.
Самым страшным, возможно, была не смерть, а осознание, что их существование сводилось к бесконечному скитанию в поисках выхода из величайшего лабиринта.
Лететь, как Икар, даже рискуя сгореть под солнцем, было единственной надеждой на спасение. И, лишенные крыльев, они позволяли своим мыслям улетать обратно в родной мир.
На рассвете их разбудил прекрасный голос, полон радости жизни, которая не знала расписаний. Оба почувствовали зависть: зависть к тому, что они не чернокожие, не уроженцы этого густого леса и не могут свободно пересечь ограду, чтобы познакомиться с обладательницей этого необыкновенного голоса.
Они продолжили путь, понурые, молчаливые и измотанные заранее от тяжести горечи, которая вдруг стала их неуютной спутницей.
К полудню они заметили, что к реке, по которой они плыли, присоединяется другая река, приходящая с юго-востока. Это почти удвоило ширину водоема. Чуть дальше, на противоположном берегу, они увидели еще одну группу хижин, защищенную такой же высокой оградой, но с особенностью: на песке стояли четыре длинные пироги из темного дерева.
– Вот что нам нужно, – сказал испанец. – Пирога, чтобы плыть ночью и прятаться днем.
Они уселись ждать наступления темноты, пока не убедились, что местные жители уснули. Затем они вошли в воду и позволили течению вынести их к берегу в нескольких метрах от лодок.
Долго оставались неподвижными, прислушиваясь. Наконец они захватили первую пирогу и растворились в тенях ночи, не сказав ни слова.
Простой факт плавания, ощущение шума воды, скользящей вдоль бортов, и легкое покачивание, переносившее их в стародавние времена, в какой-то мере возвращали им утраченный дух. В конце концов, они оба были моряками, и именно на борту судна, пусть даже такого хрупкого, как это, они чувствовали себя по-настоящему комфортно.
Из центра русла, вдали от высоких и густых деревьев, звезды часто были видны, и по ним Леон Боканегра понимал, что они действительно движутся в желаемом направлении – на юго-запад, к вожделенному Гвинейскому заливу.
– Это, должно быть, приток Нигера, – заметил он на следующее утро, когда они укрылись рядом с пирогой в самой гуще леса.
– Есть река, Бенуэ, как её называют местные жители. Она впадает в Нигер примерно в двух днях пути от места, где стоит корабль, – ответил перуанец. – Если повезет, возможно, это она.
– Было бы странно, если бы удача вдруг решила навестить меня, – уточнил его спутник. – Но также верно, что она не может избегать меня бесконечно. Если это не Бенуэ, то стоит надеяться, что хотя бы один из её притоков.
С этой мечтой они засыпали.
С этой надеждой просыпались.
С этим желанием возобновили свой путь вниз по течению.
Они скользили, лежа на дне лодки, показывая наружу лишь руки и головы, чтобы в темноте их приняли за один из многих стволов деревьев, унесенных течением.
Вскоре начался ливень.
Потоки воды обрушивались с облаков, настолько низких, что казалось, будто они касаются верхушек самых высоких деревьев. Они должны были благодарить судьбу: если бы столь массивная масса воды обрушилась с большей высоты, они могли бы погибнуть под её тяжестью.
Дожди в Бенуэ – если это действительно была она – никогда не были обычными.
Этим дождям не хватало лишь Ноевого ковчега, чтобы войти в историю великих катастроф. Однако природа спроектировала дренаж региона с такой абсолютной точностью, что вода сразу стекала с листьев деревьев, скользила по гниющему подлеску и попадала в русло реки, которая на глазах становилась шире и полноводнее.
Солнце не пробивалось сквозь тучи три или четыре дня.
Звезды не показывались на протяжении всей ночи.
Звук течения заглушался лишь раскатами грома и треском молний. Ослепительные вспышки рисовали причудливые узоры на темных облаках. Радуга давно покинула эти места, уступив владение серым оттенкам.
Мох и плесень медленно захватывали кору деревьев.
На рассвете они дрожали от холода, а к вечеру чувствовали себя запертыми в гигантской сауне. Во время долгих часов бодрствования, спрятавшись в ветвях всего в десяти метрах от берега, они шепотом говорили о донье Селесте Эредиа, её корабле, её истории или далёком мире, который покинули так давно.
Избыточная влажность ослабляла их, погружая в апатию.
Они были изнурены.
Так утомлены.
Ночи напряжения, дни ожидания. А опасность подстерегала за каждым поворотом реки.
Но, наконец, одной славной ночью, обогнув справа огромный остров с густой растительностью, они вышли на широкое течение, спокойно и мощно текущего с севера.
Нигер!
Да будет благословен Господь!
Нигер!
Слезы наполнили глаза перуанца. Потребовалось время, чтобы справиться с комом в горле.
– Мы сделали это, – прошептал он, наконец. – Мы сделали это, брат! Я узнаю эти воды и эти берега. Здесь начинается страна свободных.
Леон Боканегра не ответил, слишком потрясённый осознанием того, что они вступили в величественное русло реки, которую Сиксто Молинеро описывал ему годы назад как единственный возможный путь к спасению.
Перед рассветом они снова спрятались в зарослях, но не смогли сомкнуть глаз, прислушиваясь к каждому звуку и наблюдая за движением вокруг.
После полудня показалась фелюга с большой треугольной парусиной и разноцветными флагами. Она двигалась медленно, преодолевая течение маневрами. Сердца беглецов замерли в ожидании.
Урко Уанкай прыгнул в воду и побежал к берегу.
– Христиане! – кричал он. – Это христиане!
Христиане действительно были на борту. Это оказались члены экипажа La
