из перьев, но кентиога все упорно отвергали, предпочитая свои шалаши, жалкие передники из лыка и стрелы с каменными наконечниками. И тогда Ахау Одисс выдавил сок из сладких гроздьев, дождался, когда сок забродит и превратится в вино, и напоил тем вином вождей и старейшин кентиога. Поил их шесть дней и шесть ночей, а после этого упрямые строптивцы покорились, признали Одисса богом и вступили в союз с другими племенами. Вот об этом вспомнил Дженнак и поднялся в горы не с оружием, а с бочками доброго аталийского вина. Напоил горцев до изумления, и всего-то через пару дней признали они Дженнака великим вождем и своим благодетелем.
Были бы здесь те горцы, забрались бы на утес без крюков и веревок! - подумалось ему. Изломщики все же лесные жители и не так искусны в восхождениях на скалы. Но ничего, парни крепкие, залезут! А уж тогда... При всех отличиях горного племени и изломщиков имелось между ними сходство: выпить любили и привечали гостей от всей души, но в битве превращались в ягуаров.
Он посмотрел вниз, но ничего не увидел в темноте. Где-то под ним качали волны лодки и баркасы с сотнями людей, но ни звука оттуда не слышалось, ни лязга металла, ни скрипа сапог, ни шороха, ни вздоха. Изломщики были прирожденными воинами - наверное, лучшими в Азайе, да и в Риканне, пожалуй, тоже. Бихара предпочитали с ними не встречаться. Тасситов, храбрых и искусных всадников, номады резали в своей пустыне как овец, а с взломщиками драться опасались.
Нащупав очередной крюк, Дженнак подтянулся, упираясь в скалу ногами, встал прочно на железный стержень и закрыл глаза. Он был уже на трети пути до вершины, и снизу его не видели - самое время обратиться к своему магическому дару и немного полетать. Впрочем, летать по-настоящему, как птица, он не умел, мог лишь притормозить падение или зависнуть над землей, а при подъеме вверх мог двигаться нечеловечески быстро, увереннее и стремительнее, чем лесная белка. Но этого искусства, которым Дженнак овладел в последние десятилетия, показывать взломщикам не стоило. С чудесами надо поосторожнее, ведь люди, поглядев на них, молвят, как правнук Берлага: ты, Жакар, колдун, ты-то залезешь на скалу, а никакой ловкач за тобой не поднимется!
Тело вдруг сделалось легким, точно пушинка с грудки керравао. Теперь он подтягивался вверх, хватаясь за стержни пальцами, двигался со скоростью, недоступной скалолазам, в самом деле почти летел. Крючья удалось забить почти до основания стены, которая продолжала утес, соединяя две пирамиды. Последние крючья Дженнак вгонял сам, в темноте, два дня назад, повиснув над пропастью и орудуя увесистым молотком. Над его головой снова и снова проносились снаряды, начиненные перенаром; одни перелетали стену и взрывались во дворе, другие били в каменную кладку, и тогда на плечи Дженнака сыпались пыль и мелкие осколки. Разрушить стену снаряды не могли, но грохот производили изрядный, а заодно держали оборонявшихся в напряжении. Наконец сотни две аситов, вооруженных карабинами, открыли со стены огонь, целясь в баркасы и хлопотавших у метателей изломщиков. Накрапывал дождь, было темно, стрелки палили в ответ на огненные вспышки, и никто из защитников не мог вообразить, что на скале под ними висит человек с молотком и десятком крючьев. Дженнак успел забить их до зари и благополучно спустился к холодным байхольским водам. Затем, в Дни Паука и Камня, изломшики не проявляли активности, и враг успокоился. Все выглядело так, словно нападающие убедились в бесцельности бомбардировки с озера, что было ясно всякому, кто смыслил в военных делах. Чтобы нанести ущерб цитадели, был нужен броненосец с мощными метателями, а не полудюжина баркасов.
Добравшись до основания стены, Дженнак потянул за веревку, поднял три привязанных к ней каната и закрепил их на крюках. Канаты тут же натянулись, потом задергались - изломщики полезли на скалу. Теперь снизу доносился шорох, но едва слышный - это подошвы сапог терлись о камень и скрипела кожаная амуниция. Прислушавшись и решив, что звуки слишком слабые и на стене незаметны, Дженнак продолжил восхождение. Стена возносилась над ним примерно на тридцать локтей, но не являлась серьезным препятствием: кладка давала опору для пальцев, и его заботил не столько подъем, сколько состояние небес. Над Байхолом, скрывая луну, ходили тучи; было бы неплохо, если бы светлый лунный лик так и остался за этой завесой.
Он быстро преодолел стену, распластался на гладких каменных плитах и завертел головой, высматривая часовых. Стена соединяла нижние уступы двух массивных пирамид, стоявших над берегом; третья, обращенная к городу, находилась в четверти полета стрелы. Дженнак разглядел крепостные метатели на ее ярусах, но на ближних пирамидах их не было - аситы считали, что с озера крепость неприступна. Зато обнаружились часовые, по одному на каждой пирамиде.
В темной пропасти раздался едва слышный шорох, затем над краем стены поднялась голова. Дженнак различал только неясные контуры, лохмы волос, перевязанных лентой, усы, растрепанную бороду и торчавшую над плечом рукоять клинка. За головой появились руки, пахнуло «горлодером», и старый Обух выполз на стену.
- Возьмешь часового. Вот того, - прошептал Дженнак.
- Хрр... счас, атаман, - деловито отозвался Обух, вытащил флягу, глотнул и растаял в темноте.
Удивительная вещь! Хоть с трудом, но все же Дженнак различал угловатые контуры метателей и силуэты часовых, даже мачту эммелосвязи, а вот Обуха, как ни присматривался, заметить не смог. Ветеран двигался тише рыбы в воде и незаметнее змеи.
Страж, доставшийся Дженнаку, стоял к нему спиной, смотрел на город, на площадь перед крепостью, где у харчевен и лавок горели фонари, на дорогу, что вела к насыпи одноколесни- ка. Это стало последним, что ему пришлось увидеть - Дженнак обхватил часового за шею и перерезал горло.
Опустив труп на гладкие плиты, он заглянул в лицо убитого.
Впалые щеки, тонкие губы, крючковатый нос... Несомненно, часовой был атлийцем. Атлы и тасситы, два основных народа аситской империи, так и не слились воедино и даже желания к этому не проявляли. Атлы, искусные земледельцы, превосходные строители, умелые администраторы и не очень хорошие воины, считали тасситов варварами, а те отвечали им презрением, ибо ценили в мужчинах лишь воинскую доблесть и удачливость. Как сто и двести лет назад, тасситы делились на множество племен, но по степи уже не кочевали, а занимались оседлым скотоводством. Разводили не только огромных косматых быков, но также птицу, ослов, лошадей и других животных, завезенных из другого полушария. Еще с большим желанием шли в войско сагамора, где считались главной ударной силой
