— Спасибо.
С этими словами я встал, принял патроны и сунул их в подсумок. Мариам было кинулась к ружью. Попыталась снять его с гвоздя, но не смогла. Тогда я подошел и помог ей.
Винтовка оказалась тяжеловатой, громоздкой и грубой. Как минимум, ощущалась она тяжелей АК. И несравнимо неудобней. Длинная, тяжелая, с характерным рычагом перезарядки под шейкой приклада, она носила на себе следы многих и многих десятилетий. Ее дерево оказалось потертым, металл местами покрывали патина и ржавчина.
Тем не менее, когда я щелкнул рычагом, винтовка послушно обнажила мне казенник. Патрон зашел в него легко, и я с неприятным лязгом и щелчком закрыл казенную часть.
Предохранителя на этом чудовище не было. Но я быстро отыскал на внутренней стороне спусковой скобы маленькую задвижку и зафиксировал ею спуск, чтобы исключить случайные выстрелы.
Не успел я осмотреть винтовку полностью, как в дверь постучали.
Мариам немедленно затихла. Я насторожился.
У пуштунов было не принято стучать. Если требовалось позвать хозяина — его окликивали со двора. Стук в дверь предвещал что-то недоброе.
Я прислушался. За дверью кто-то галдел. Со двора доносились многочисленные голоса. Мужские голоса. Говорили они на пушту. Причем говорили возмущенно.
— Это… Это люди… — Испуганно сказала Мариам. — Что происходит?..
— Сбежались на выстрел, — ответил я.
Потом глянул на Тарика. Тот притих, сидя под стеной и раскинув ноги.
Тогда я повесил винтовку на плечо. Подошел к нему и заставил подняться.
У раненого Хана это вышло не сразу. Тем не менее, он встал на ноги. Схватив его за веревку, что сковывала ему руки за спиной, я пошел к выходу.
— Ты пойдешь к ним⁈ — Испуганно окликнула меня Мариам.
— Да. Их нужно успокоить, — невозмутимо ответил я.
Девушка колебалась недолго. Она ступила следом и сказала:
— Мало кто из местных умеет говорить на русском. Если кто и может — то очень плохо. Они тебя не поймут.
Я оглянулся. Посмотрел Мариам в глаза, но ничего не ответил. Только снова подогнал Хана и шагнул к двери.
— Я пойду с тобой! Я буду им переводить!
Застыв, я снова бросил взгляд девушке. Теплый взгляд.
— Ты ведь сможешь защитить меня, если что… — Смутилась Мариам и снова побронзовела от своего смущения.
— Смогу, Мариам.
Тогда мы вышли наружу. Первым я вытолкал к народу Хана. При этом какой-то бородатый мужик, лет пятидесяти, испуганно отскочил от двери. Кажется, стучал именно он.
Я пнул Хана по голени, заставив его опуститься на колени. Девушка робко вышла следом и остановилась за моей спиной.
Во дворе собралось человек десять мужчин. Одетые по-простому, в белые рубахи, тюрбаны, тюбитейки и чалмы, они на миг затихли, увидев эту странную картину: перед ними стоял вооруженный советский пограничник, у ног которого оказался некто с мешком на голове.
А я наблюдал за ними. Анализировал. Мужчины оказались разновозрастными. Младшему было около шестнадцати. Старшему — за шестьдесят. Но главное — они были вооружены. Местные взяли с собой палки, какие-то дубинки и даже камни. Один из них, мужик лет сорока, даже притащил с собой старую винтовку-берданку.
Их молчание продолжалось недолго.
Потом они, все как один, загомонили. В голосе я слышал возмущение. А еще — страх.
— Они спрашивают, — начала переводить Мариам, словно бы не зная, за какой из голосов зацепиться, — спрашивают, кто ты такой. Почему тут стреляли. Спрашивают, кто этот человек…
Девушка указала на Хана.
— … и почему он ранен и связан.
Я покивал ей.
— Переводи мои слова предельно точно, — сказал я.
— Да. — Ответила Мариам.
В голосе ее слышалась какая-то смесь страха и решительности. Девушка сейчас, в этот самый момент переступала через себя. Она была храброй. Воистину храброй.
Гомон все не унимался. В толпе то и дело мелькали недовольные, злые лица. На нас с Мариам постоянно обрушивались злые вскрики и дерзкие вопросы.
Когда я поднял руку, пуштуны не сразу, но затихли. Только один из них, тот что стучал, что-то крикнул мне вопросительно.
Я не обратил внимания на его слова.
— Я — старший сержант Селихов, — сказал я громко и четко. — Я — советский пограничник…
Я говорил, делая после каждой моей фразы непродолжительную паузу. Мариам, подстроившись под мой темп речи, торопливо, но громко бормотала что-то на пушту. Переводила собравшимся мои слова.
— Этот человек, — я кивнул на пакистанца, — майор Тарик Хан. Офицер пакистанского спецназа. Диверсант. Он напал на меня и на Мариам. Я его обезвредил.
Теперь голос Мариам изменился. Если сначала она бормотала, то теперь заговорила гораздо громче, гораздо увереннее. И пусть голос ее дрожал, но она пыталась подражать моему собственному тону. Пыталась, чтобы и на пушту слова, что говорил я этим людям, звучали так же весомо, как и по-русски.
— Я должен доставить его на советскую территорию, а потом сдать моим товарищам пограничникам, — продолжал я. — Поэтому сейчас я и этот человек — уйдем. Вы должны отойти, положить свое оружие и не вмешиваться. Я никому не хочу причинять вреда. Но если вы нападете — буду защищаться.
Мариам перевела последнее мое слово. Тоже замолчала. Афганцы затихли. Застыли без движения, уставившись на меня своими удивленными и недоуменными взглядами.
— Давайте разойдемся по-мирному. По-хорошему.
Мариам перевела.
Тишина продлилась недолго. Почти сразу я услышал робкие шепотки, смущенные голоса. Афганцы больше не казались враждебными. Скорее, растерявшимися. Пребывавшими в замешательстве. Они бормотали что-то между собой. Смотрели то на меня, то на Тарика Хана.
В нерешительности афганцы принялись мяться во дворе, не зная, что же им предпринять.
— Будь здесь, — сказал я Мариам, а потом подтолкнул Тарика. Следом пошел сам, прямо в толпу.
Мужчины принялись медленно расступаться. Провожать меня опасливыми, недоуменными взглядами.
Кто-то выбросил палку. Кто-то камень. Затем и другие стали прятать свое оружие.
Шагая к невысокому сплетенному из прутьев заборчику дома Абдулы, я уже знал, что так просто не покину это место. Знал, потому что видел, как по улице в нашу сторону идет старейшина Малик со своими крепкими родственничками.
Старейшина шел медленно и чинно. Теперь он опирался на нетолстый посох. Молодые афганцы сопровождали его, следуя по оба плеча от своего старшего родственника. У обоих были недобрые лица.
Мы встретились, когда я вышел со двора.
Увидев своего старейшину, остальные афганцы медленно и неуверенно подтянулись за нами. Я оказался в окружении.
Малик величаво приподнял голову. Осмотрел меня, Тарика, остальных, даже подоспевшую Мариам, своим холодным, пронзительным взглядом.
— Отойдите с дороги, — сказал я холодно, заглядывая старику, уставившемуся наконец на меня, прямо в глаза.
Малик Захир сделал вид, что не услышал моих слов. Вместо этого он заговорил громко и четко. Заговорил сначала на пушту. Бросив несколько слов, он начал по-русски:
— Я слышал выстрел, — сказал он. — Ты принял наше гостеприимство, а теперь ты угрожаешь нам оружием? Ты пленил человека на нашей земле? Это недопустимо! Отдай это ружье. Отдай оружие нашего брата Абдулы, которое ты взял без спроса!
Потом старик снова заговорил на пушту. Голос его был ровным, зычным, громким. Странно было слышать, что в груди такого маленького, сухонького старика звучит подобный глубокий голос. Словно бы в тело этого старика вмонтировали звуковой колокол.
— И ты, и твой… пленник, — пренебрежительно бросив взгляд на Тарика, застывшего передо мной, Малик вновь заговорил на русском, — вы проследуете в мужской дом. Там вы будете в безопасности. А мы разберемся, что здесь произошло и что делать дальше. Это справедливо и по нашим обычаям.
В толпе афганцев, что окружила нас с Тариком и Мариам со всех сторон, снова потянулись робкие шепотки.
Крепкие «парни», родственники старейшины выступили вперед. Я видел, как они сжимают кулаки. Как тянутся к крепким дубинкам, что покоились у них за поясами.
