Боваль помог несчастным. По его распоряжению им отвели один из сборных домов и выдали провизию. После чего губернатор счел инцидент исчерпанным.
Но ближайшие дни показали, что он ошибся. Ежедневно в Либерию возвращался то один, то другой эмигрант. Приходили они либо в одиночку, либо с женами и детьми, но все голодные и оборванные.
В некоторых семьях недосчитывались людей. Куда они девались? Вероятно, погибли. Но все выжившие колонисты, кого постигла неудача (а таких было большинство), устремились обратно на побережье. Нескончаемый поток возвращавшихся создавал большие трудности для разрешения продовольственной проблемы.
К 15 июня население столицы увеличилось более чем на триста человек. Сначала Бовалю кое-как удавалось справиться с этим нашествием. Всех вернувшихся поселяли в сборных домах, где опять образовалась неимоверная теснота. Мест для вновь прибывших не хватало, потому что несколько зданий перенесли на левый берег, а часть строений по приказу Боваля соединили в одно большое помещение, которое он торжественно окрестил своим «дворцом»; многие же вообще были уничтожены просто по беспечности. Пришлось опять селиться в палатках.
Но самым острым все же являлся вопрос питания. Такое количество голодных ртов с невероятной быстротой поглощало запасы, доставленные на «Рибарто». И снова возникли опасения, что продуктов не хватит даже до весны, хотя раньше предполагалось, что колония обеспечена на год с лишним. У Боваля хватило ума правильно оценить создавшуюся ситуацию, и он решился наконец проявить свою власть, издав приказ о введении в Либерии пайка.
Сначала колонисты не подчинялись его распоряжению, поскольку оно не было подкреплено силой. Поэтому, чтобы заставить эмигрантов выполнить приказ, губернатору пришлось мобилизовать среди своих самых горячих приверженцев двадцать добровольцев и поставить их на страже у продовольственного склада, который некогда охраняли матросы «Джонатана». Эта мера вызвала сильное недовольство, но все же губернатору покорились.
Он уже решил, что покончил с возникшими трудностями или, по крайней мере, отдалил тяжелые времена, насколько эго было в человеческих силах, как вдруг на Либерию обрушилось новое бедствие.
Постоянное недоедание, трудный путь, проделанный ими, суровый климат — все это истощило вернувшихся эмигрантов. Случилось то, чего следовало ожидать,— началась страшная эпидемия.
В отчаянии либерийцы снова вспомнили о Кау-джере. До середины июня его отсутствие никого не трогало. Люди легко забывают оказанные им благодеяния, если не рассчитывают на них в будущем. Но, очутившись в безвыходном положении, они сразу же подумали о человеке, столько раз выручавшем их из беды. Почему же он покинул колонистов, когда на них свалилось столько невзгод? Теперь причины раскола между старым и новым поселками казались такими ничтожными по сравнению с людскими страданиями.
Однажды — это произошло 10 июля, когда из-за густого тумана нельзя было выйти из дому,— Кау-джер чинил свою кожаную куртку. Вдруг ему почудилось, что кто-то его зовет. Он прислушался. Через минуту зов повторился.
Он открыл дверь и вышел на крыльцо.
Стояла оттепель. Влажный западный ветер растопил снега. Перед жилищем образовалось большое болото, над которым подымался пар. На расстоянии нескольких шагов ничего не было видно — все застилала непроницаемая пелена. Море угадывалось только по слабому, еле слышному плеску волн, словно и на него давило общее угнетающее настроение.
— Кау-джер! — кричал кто-то из густого тумана.
Едва доносившийся зов казался жалобным стоном.
Он поспешил к реке. Взгляду предстало жуткое зрелище: на противоположном берегу, отделенном от Нового поселка стремительным потоком, столпилось около сотни людей. Полно, людей ли? Скорее, призраков, изможденных, едва прикрытых лохмотьями. Увидев свою последнюю надежду, эмигранты воспрянули духом и умоляюще протянули к нему руки.
— Кау-джер! — взывали несчастные.— Кау-джер!
Человек, к которому они обращались за помощью, вздрогнул от неожиданности. Какие новые бедствия обрушились на Либерию и довели ее жителей до такого ужасного состояния?
Он ободряюще помахал им рукой и позвал на помощь своих друзей. Не прошло и часа, как Хальг, Кароли и Хартлпул восстановили переправу, и Кау-джер поспешил на другой берег. Тотчас же его окружили взволнованные люди, один вид которых мог растрогать самое черствое сердце. Но теперь их запавшие, лихорадочно блестевшие глаза светились радостью: друг и спаситель был вместе с ними. Бедняги теснились вокруг него, каждому хотелось хотя бы дотронуться до одежды. Со всех сторон раздавались ликующие возгласы.
Потрясенный Кау-джер молча смотрел и слушал. Колонисты как на духу выкладывали ему все свои горести. Одни вспоминали собственные беды, другие умоляли помочь умирающим женам или детям.
Терпеливо выслушав все жалобы и зная, что сочувствие — самое лучшее лекарство, он ответил всем сразу. Пусть они вернутся к себе, а он обойдет подряд все дома. Никто не будет забыт.
Эмигранты охотно подчинились и, как малые дети, послушно направились в лагерь.
Кау-джер шел вместе с ними, по пути ободряя или утешая людей, находя для каждого нужное слово. Наконец появились разбросанные в беспорядке здания. Как все переменилось! Повсюду виднелись груды мусора и нечистот. За один год непрочные строения так обветшали, что уже начали разрушаться. Некоторые дома казались вообще необитаемыми, и только кучи отбросов указывали на присутствие жителей. То тут, то там открывались двери, и на пороге показывались жалкие и мрачные фигуры колонистов. На их лицах было написано уныние или отчаяние.
Великий спаситель прошел мимо «дворца» губернатора. Боваль тоже приоткрыл окно, но ограничился тем, что проводил своего противника долгим взглядом. Ненавидя Кау-джера, Фердинанд Боваль прекрасно понимал, что сейчас не время сводить счеты. Никто из либерийцев не простил бы ему враждебных действий против человека, от которого ждали спасения.
В глубине души он радовался вмешательству Кау-джера и также надеялся на его помощь. Легко и приятно руководить людьми, когда все идет хорошо. Но сейчас обстановка накалилась. Губернатор, вынужденный управлять обреченными на смерть, не мог не радоваться появлению человека, который помогал ему удержать непосильное бремя власти.
Итак, никто и ничто не препятствовало Кау-джеру в добрых деяниях. Но какое трудное время настало для него! Каждое утро, с рассветом, в любую погоду он отправлялся из Нового поселка в Либерию и там до позднего вечера обходил дома, раздавал лекарства, вселял бодрость и надежду в сердца отчаявшихся людей.
