появилась не санкционированная Политбюро статья Яковлева, вызвавшая взрыв общественно-политических страстей. У членов ПБ, в том числе у Андропова, возник естественный вопрос: „Зачем Яковлев выступил со столь радикальной статьей, резко обострившей раздоры в среде интеллигенции?“ По сути, ответом на этот вопрос и стало увольнение ее автора из ЦК. Не исключено также, что именно с того момента отношения Яковлева и КГБ испортились»[93].
Далее Салуцкий приходит к такому выводу. Не какие-то глубинные идеологические убеждения, а личные качества Яковлева, его «пассионарность», стремление везде и всегда искать бурю и сеять бурю толкнули Александра Николаевича на написание статьи: «Яковлев в то время не удержался от соблазна взорвать начинавшую успокаиваться литературно-общественную среду. Не думая ни о последствиях для этой среды и для себя лично, ни о „последствиях лет и времен“. Так бывает с неуемными людьми, пришедшими во власть. На наше несчастье».
Вывод скорее спорный, чем интересный. Вот о чем Яковлев уж точно не думал — так это о том, чтобы «взорвать литературно-общественную среду». Привлечь внимание к очевидной и острой проблеме — да. Обозначить себя как верного ленинца-интернационалиста — возможно. Заработать очки у руководства — может быть. И уж, конечно, о последствиях он думал, не мог не думать. Другое дело, что просчитался.
Сам Яковлев так вспоминал о своем превращении из партаппаратчика в дипломата:
Брежневу не понравилось то, что статья была опубликована очень близко по времени к его докладу (декабрь 1972 года) о 50-летии образования СССР. Поскольку я участвовал в подготовке этого доклада, то, согласно традиции, не должен был в это время выступать в печати: нельзя было, как говорилось тогда, «растаскивать идеи». Кроме того, секретари ЦК Компартий Украины и Узбекистана Шелест и Рашидов, угодничая, а может быть, и по подсказке сверху, инициировали обращения местных писателей, в которых говорилось, что я «оскорбил старшего брата», обвинив некоторых русских полуполитиков-полуписателей в великодержавном шовинизме и антисемитизме, а также безосновательно упрекнул некоторых писателей из республик в национализме. В то же время я получил более 400 писем в поддержку статьи, их у меня забрал Суслов, но так и не вернул. Куда он их дел, не знаю до сих пор.
Разрушительный шовинизм и национализм под флагом патриотизма пели свои визгливые песни. Уверен, что и сегодня в разжигании национализма в России во всех его формах и на всех уровнях значительную роль играют люди и группы, которые рядятся в одежды «национал-патриотов». Я понимал тогда чрезвычайно опасную роль националистических взглядов, но у меня и мысли не возникало, что они станут идейной платформой развала страны, одним из источников формирования русского фашизма, за который народы России заплатят очень дорого, если не поймут его реальную опасность сегодня.
Меня за статью обсуждали на Секретариате ЦК. Обсуждали как-то стыдливо, без ярлыков — я ведь участвовал в подготовке разных докладов почти для всех секретарей ЦК. А Борис Пономарев вообще ушел с заседания. […]
Незадолго до этого у меня была встреча с Брежневым, который пожурил меня за статью, особенно за то, что опубликовал без его ведома. В конце беседы сказал, что на этом вопрос можно считать исчерпанным. И в знак особого доверия барственно похлопал меня по плечу. Может быть, вопрос и был исчерпанным. Может быть, и верно, что не собирались делать оргвыводов. Бог их знает.
Сразу же после Секретариата я зашел к Демичеву. Повел я себя агрессивно. В ходе разговора о житье-бытье сказал, что, видимо, наступила пора уходить из аппарата. Демичев почему-то обрадовался такому повороту разговора. Как будто ждал.
— А ты не согласился бы пойти директором Московского пединститута?
Я ответил, что нет.
— Тогда чего бы ты хотел?
— Я бы поехал в одну из англоязычных стран, например в Канаду.
Демичев промолчал, а я не считал этот разговор официальным. Утром лег в больницу. И буквально дня через два получил решение Политбюро ЦК о назначении меня послом в Канаду. Возможно, Демичев подстраивался к чьему-то настроению, изобразив дело так, что я сам захотел уйти из ЦК. Из «вождей» я зашел только к Федору Кулакову, с которым у меня сложились приличные отношения. Просидели у него в кабинете часов до двенадцати ночи. Он рассказал, что на Политбюро активную роль в моем освобождении играл Полянский. Суслов молчал, но и не защищал. Брежнев спросил, читал ли кто-нибудь статью Яковлева? Демичев не признался. Эту информацию подтвердил потом и Пономарев.
Андрей Громыко перед моим отъездом в Канаду пригласил меня к себе и дал только один совет: «Учите язык, слушайте по телевидению религиозные проповеди. Они идут на хорошем, внятном английском языке». В тот же день зашел к Василию Кузнецову — первому заместителю министра. «Я знаю, — сказал он, — ты расстроен. Это зря. Со мной была такая же история. Мне сообщили, что я освобожден от работы председателя ВЦСПС и назначен послом в Китай, когда я был на трибуне Мавзолея во время праздничной демонстрации»[94].
Подводя итог анализу всех этих версий, осмелюсь высказать и свою собственную. Возможно, причина его отставки состоит сразу из нескольких слагаемых. Недовольство статьей в «ЛГ» — раз. Донос Бовина о том, что Яковлев назвал Брежнева «серостью» — два. Претензии к и. о. по поводу недостаточно активной раскрутки генерального секретаря — три. И, как мне кажется, тайные опасения Суслова: не подсидит ли его этот слишком умный и энергичный человек — четыре. Опасения окрепли у Михаила Андреевича после того, как Яковлеву присвоили докторскую степень, причем всякому было видно, что Александр Николаевич на этом не остановится, его потенциал велик. А в аппарате, как известно, высовываться было не принято.
То есть тогда совпали интересы сразу нескольких лиц и отделов. Возможно, и «орговики» шепнули Брежневу: копает под партию, выступает с сомнительными проектами по поводу реформ партийного аппарата.
Что же касается версии, связанной с участием Яковлева в шелепинской группировке, то на сей счет, повторяю, серьезных улик нет. Есть только предположения. Да и приведенный выше эпизод со снятием Н. Н. Месяцева — а Николай Николаевич был одним из главных «комсомольцев» — тоже делает такую версию сомнительной.
Уже получив назначение на должность посла в Канаде, наш герой решил использовать свой номенклатурный шанс, чтобы отдохнуть и поправить здоровье в элитном цековском санатории «Барвиха». Туда пускали только высшую советскую знать: членов ЦК, заведующих отделами, министров и их первых заместителей, глав творческих союзов. В те же дни там отдыхал и Сергей
