Но графиня была такой живой и полной жизни; было очень трудно представить ее больной или слабой.
– Сюда, - сказала Пенелопа, беря ее за руку и подводя ее к ближайшей скамье.
Как только леди Данбери уселась, Пенелопа заняла место рядом с ней.
– Вам удобно? Может лимонад?
Леди Данбери с благодарностью кивнула, и Пенелопа, взмахом руки подозвав лакея, попросила его принести два стакана лимонада, ей не хотелось оставлять графиню одну, когда она выглядела такой бледной.
– Я, на самом деле, не столь молода, какой я кажусь, - сказала леди Данбери Пенелопе, как только лакей заспешил к столу с освежающими напитками.
– Никто из нас, на самом деле, не такая молодая, какой мы кажемся другим, - ответила Пенелопа.
Это, возможно, был зеркальный комментарий, но она говорила его с теплотой, и надеялась, что леди Данбери оценит это.
Так и случилось. Леди Данбери насмешливо фыркнула, и благодарно посмотрела на Пенелопу, прежде чем сказать:
– Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что большинство людей в этом мире - идиоты.
– Вы только сейчас подсчитываете это? - дразня, спросила Пенелопа, поскольку, учитывая обычное поведение леди Данбери, был довольно трудно представить, что она не пришла к такому заключению много лет тому назад.
Леди Данбери сердечно рассмеялась.
– Нет, конечно, иногда я думаю, я знала это, еще до своего рождения. Что я понимаю теперь, так это то, что сейчас как раз тот момент, когда я могу что-нибудь сделать.
– Что вы имеете ввиду?
– Я не смогла бы еще меньше обращать внимание на глупцов и идиотов, чем сейчас. Но такие люди, как ты, - не имея носового платка, леди Данбери, быстро провела пальцем по глазу, словно вытирая слезы, - ну, я хотела бы видеть тебя устроенной и счастливой в жизни.
Несколько секунд, Пенелопа, молча, уставившись, смотрела на нее
– Леди Данбери, - осторожно проговорила она, - Я высоко ценю жест… и ваше чувство… но вы должны знать, что я не ваша подопечная, и вы не отвечаете за меня.
– Ну, конечно, я знаю это, - усмехнувшись, сказала леди Данбери. - Но не бойся, я не чувствую никакой ответственности за тебя. Если б я чувствовала себя ответственной за тебя, это бы не было и вполовину так забавно.
Пенелопа знала, что выглядит полной идиоткой, но все, что она могла сказать, было:
– Я не понимаю.
Леди Данбери надолго замолчала. Она подождала пока до них дойдет лакей с лимонадом, и начала говорить, после того, как сделала несколько маленьких глоточков.
– Ты мне нравишься, мисс Физеренгтон. Мне не нравятся очень много людей. Здесь все просто. Я хочу видеть тебя счастливой.
– Но я счастлива, - сказала Пенелопа, больше из противоречия.
Леди Данбери высокомерно приподняла одну бровь - этот жест у нее получался лучше всего.
– Ты счастлива?
Была ли она счастлива? Что бы это могло значить? Она вынуждена была остановиться и подумать на этот вопрос. Она не была несчастной, в этом она была точно уверена. У нее были замечательные подруги, она нашла верную подругу и наперсницу в своей младшей сестре Фелиции, и даже если бы старшие сестры и мать, не были женщинами, она бы все равно выбрала их в качестве своих друзей - да, она любит их. И она знала, что они любят ее.
В общем, ее жизнь, была не так уж плоха. Да, она испытывала недостаток в драматичности и волнениях, но она была довольна и удовлетворена своей жизнью.
Но удовлетворение это не то же самое, что счастье, и она почувствовала острую и резкую боль в груди, поскольку, поняла, что не может ответить положительно на мягко сформулированный вопрос леди Данбери.
– Я вырастила своих детей, - сказала леди Данбери, - Четыре ребенка, и они все хорошо женились и вышли замуж. Я даже нашла невесту для моего племенника, которого, по правде, сказать, - она наклонилась и прошептала последние слова так, словно собиралась открыть государственную тайну, - Я люблю даже больше собственных детей.
Пенелопа не смогла сдержать улыбки. Леди Данбери выглядела такой шаловливой, такой проказливой.
– Это может удивить тебя, - продолжала леди Данбери, - Но по своей натуре, я такая зануда.
Пенелопа с трудом сохранила серьезное выражение лица.
– Я нахожу себя слишком свободной под конец жизни, - сказала леди Данбери, держа свои руки так, словно она капитулировала. - Я просто хочу видеть одну молодую женщину полностью устроенной прежде, чем я уйду.
– Не говорите так, леди Данбери, - сказала Пенелопа, импульсивно беря ее за руку.
Она легонько сжала руку старой леди.
– Вы еще переживете всех нас. Я уверена.
– Пфф-фф, не будь такой глупой, - проговорила леди Данбери, но она не пыталась высвободить руку из рук Пенелопы. - Я не в депрессии, - добавила она. - Я просто реально смотрю на вещи. Я оставила позади семьдесят лет своей жизни, и не собираюсь говорить тебе, как это много лет. У меня осталось не так много времени в этом мире, и меня это совсем не расстраивает.
Пенелопа надеялась, что когда она сама окажется перед фактом своей смерти, она будет вести себя так же хладнокровно.
– Но, ты мне нравишься, мисс Физеренгтон. Ты мне напоминаешь саму себя в молодости. Ты не боишься говорить то, что думаешь.
Пенелопа потрясенно уставилась на нее. Она прожила десять лет своей жизни, никогда не говоря того, что она хотела сказать. С людьми, которых она хороша знала, она была открытой и искренней, иногда даже забавной, но среди незнакомцев, она не могла вымолвить ни слова.
Она впомнила бал-маскарад, который однажды посетила. Она посетила много бал-маскарадов, но один бал был для нее особенным, потому что тогда, она нашла себе маскарадный костюм - ничего особенного, всего лишь платье, стилизованное под начало 17 века, в котором она могла чувствовать, что ее личность хорошо скрыта. Благодаря маске. Она была большой и закрывала почти все ее лицо.
Она чувствовала себя преобразованной. Внезапно, свободная от бремени быть Пенелопой Физеренгтон, она чувствовала, как на передний план вышла новая индивидуальность.
Это было не так, словно появилась новая индивидуальность, она была все та же, но она совсем на себя не походила.
Она смеялась; она шутила; она даже флиртовала.
Она поклялась самой себе, что следующей ночью, когда все костюмы будут убраны, и она будет одета в свое лучшее вечернее платье, она будет самой собой.
Но этого не случилось. Она пришла на бал, она кивала и вежливо улыбалась. Но, так или иначе, она снова стояла у периметра комнаты, и пыталась слиться с обоями.
Казалось, что быть Пенелопой Физеренгтон, кое-что означает. Ее тут же отбросило на годы назад, в тот ее первый ужасный сезон, когда ее мать настояла на том, чтобы выйти в свет, даже притом, что Пенелопа умоляла этого не делать. Пухлая девочка. Неуклюжая девочка. Всегда одетая в цвета, неподходящие ей. Не имело значения, что она стала гораздо стройнее и изящнее, и наконец-то выбросила все свои желтые платья. В этом мире - мире Лондонского высшего общества - она всегда будет той же самой Пенелопой Физеренгтон.
