Она оправилась после ранения. Постояв в нерешительности, она промолвила, упрямо глядя куда-то мимо Руби:
— Знаешь... Я в молодости была такая же, как ты. Бойкая, всех задирала. Имперские пришли за налогами, а я им вилы в бок… и в лес. — Хриплый смех вырвался у неё, обернувшись надсадным кашлем. — Полгода пряталась в чаще.
Марта отвернулась, с силой затягивая бинт на своей старой ране.
Это было не извинение. Это было выстраданное, признание.
Гефест, вернувшийся из лабиринтов Гниющих Холмов молчаливым и ещё более замкнутым, нашёл своё место в кузнице. Его точные, не знающие устали механические руки творили чудеса с металлом. Он не говорил о том, что узнал. Но иногда замирал с раскалённой заготовкой в клещах, и его оптические сенсоры тускнели, уходя вглубь себя, в память, которая была ему и не его одновременно.
Покой был обманчив, и все это знали.
Разведчики — быстрые, бесшумные мальчишки из числа жителей перрона — вернулись как-то вечером. Их лица, побитые ветрами, были искажены возбуждением.
Барок, Руби и Гефест собрались в вагоне-кабинете.
— Город, — сорвалось у старшего из разведчиков, с трудом переводя дух. — На месте вашей деревни. Мы выследили торговый караван… Они говорят, он там. Империя туда не суётся, у них почти не осталось Железномордых после знаменитой бойни в депо.
— Вы же говорили, что ликвидаторы всё уничтожили, — хрипло проговорил Барок, обводя тяжёлым взглядом Руби и Гефеста.
— Так и было! — мальчишка замотал головой. — А теперь… Там что-то выросло как по волшебству.
Руби перебила резко, словно плюнув:
— Это Улисс.
Гефест медленно кивнул, его голосовой модулятор издал низкий, согласный гул.
— Мы не знаем, на что он способен. Возможно, он строит свою утопию… на костях…
— Он сбежал! И бросил нас! — голос Руби сорвался на крик. — А теперь стал чёртовым мэром? Я видела, во что он превратился, черт возьми! Он чудовище! Эта тварь не может построить ничего хорошего!
Она метнулась к выходу, будто собиралась сию же секунду броситься в путь и растерзать его.
— Руби.
Один-единственный голос остановил её. Механический, лишённый эмоций, но пронизанный такой нечеловеческой тяжестью, что она замерла.
Гефест поднялся. Его массивная фигура заслонила свет.
— Он не сбежал. Он дрался с Хозяином. Он спас тех, кто выжил. Ценой своей души. Тот, кем он стал… это цена, которую он заплатил.
— Мне плевать! — выдохнула она, но уже без прежней ярости.
— Ему нужна помощь, — продолжил Гефест. Его оптические сенсоры были прикованы к ней. — Он один. Я видел его глаза в ту секунду, когда… В них не было торжества. Только ужас и пустота.
— И что? Мы должны ему помочь? Простить? После того как он украл эфир и бросил тебя подыхать? — в её голосе зазвенела горькая ирония.
— Нет. Мы должны его остановить. Или направить. Потому что если он падёт, Империя получит в свои руки его технологии. Или то, что он строит, поглотит его и станет новой Империей. Хуже прежней.
Он сделал шаг вперёд.
— И… он обещал помочь тебе. Помнишь?
Руби отшатнулась.
Будто он ударил её. Её броня из сарказма и злобы дала трещину. Лицо исказилось не болью, а чем-то более древним, более острым.
— Хватит.
— Он говорил о воскрешении. О машине, что может вернуть утраченное. Ты сказала, что это бред.
— Это и есть бред! — она прошипела, но в её глазах читался не скепсис, а страх. Страх надежды.
— А если нет? — давил Гефест. — Если у него получилось? Если он может вернуть потерянное?
Дыхание Руби стало прерывистым, поверхностным. Она обхватила себя руками, будто замерзая.
Прошло время.
Все ушли.
Давно.
Остались только они двое в густеющем полумраке вагона.
Она говорила так тихо… Почти шептала… Слова едва долетали до Гефеста.
Она говорила не ему.
Она говорила тьме. Стенам. Призракам своего прошлого. — Он был… тихий. Не в меня. Любил смотреть на звёзды через дыры в крыше. Говорил, что когда-нибудь улетит туда.
Она замолчала, сглотнув ком в горле.
— Имперский патруль. Ошиблись дверью. Он закричал. Они… они не любят, когда кричат. Пуля рикошетом. От стены.
Её пальцы впились в предплечья так, что вот-вот выступит кровь.
— Не от кого-то. Так… вышло. Я сама его родила. Сама вырастила... Ему было пять лет.
Она подняла на Гефеста взгляд, полный голой, животной муки и его кольнуло где-то в глубине… в самой сердцевине процессора.
— Я закопала его сама. Положила ему в руку стеклянный глазок от старого телескопа. Чтобы… чтобы лучше видел звёзды.
Гефест молчал. Никакие его слова не могли ничего весить.
Руби выпрямилась. Слёз не было. Не было и слабости. Только решение. Тяжёлое, как надгробная плита.
— Я презираю Улисса за его слабость, за то, что он бросил тебя.
Она глубоко вдохнула.
— Но если есть хотя бы один шанс из миллиона… Я его использую.
Она посмотрела на Гефеста, и в её глазах снова была та самая, прежняя, острая как бритва Руби.
— Идём. Разворошим его песочницу. И если он врал… я сама вырву ему его лживый язык.
Гефест кивнул.
Дорога вела обратно.
Хрупкая. Опасная. Пропитанная болью, ненавистью и надеждой.
Глава 36. Сладкий кошмар
Лето на месте Ветвистого Креста стояло лавандовое и медовое.
Яркое.
Правильное.
Длинные стебли травы отливали сочной зеленью, будто их только что выкрасили вручную.
На клумбах, аккуратно обрамленных выбеленным камнем, цвели идеальные, будто сошедшие с открытки, лаванда и розы — ни единого пожухлого лепестка, ни одной пчелки.
Их аромат густой. Сладкий
Солнце заливало всё вокруг ровным, бархатным светом и лишь мягко освещало эту картину, лишенную резких теней и тайн.
От старой деревни не осталось и воспоминания. Ни пепла, ни обгоревших балок. На её месте вырос Городок. Приземистые, причудливые домики из светлого грубого камня и состаренной, будто выгоревшей на солнце бронзы, с узорными, увитыми коваными виноградными лозами балкончиками. Стёкла в окнах были кристальны, до нереальности. В них — отражение лазурного неба. Улицы, мощённые гладкой, теплой на вид плиткой цвета охры, были полны людьми, чьи шаги казались бесшумными.
Но они и были самым странным.
Они улыбались. Все! Прохожий с медными котелками на коромысле, подмастерье, чинивший фонарь, женщина,
