Исследователи, работающие с этим архивом, приходят в ужас при виде такого огромного количества боли, жестокости и загубленных невинных жизней.[224] Эти признания вряд ли можно считать объективными историческими источниками: как-никак все они были вырваны под пытками. За все время никто не был оправдан. Во многих текстах демонстрируется искренняя преданность Коммунистической партии Кампучии. По меньшей мере несколько жертв (но кто конкретно?) были неповинны в заговоре против партии, тогда как другие (также невозможно определить) — наоборот. На автобиографические сведения, содержащиеся во многих из этих документах, полагаться особо нельзя, хотя личные сведения, касавшиеся дореволюционной карьеры авторов признаний, довольно точны. Ввиду того, что заключенные должны были полностью признать свою вину, тексты их признаний не помогают выявить степень подрывной деятельности того или иного заключенного, хотя, вероятно, самые длинные принадлежали тем, кого подозревали в наиболее серьезных преступлениях. Некоторые из этих признаний после 1979 года были забракованы. Главная ценность данных документов состоит в том, что они служат доказательством непрекращавшихся фобий руководства камбоджийской партии. В общем и целом они являются удручающим свидетельством того, насколько красные кхмеры были заражены жестокостью и недоверием. Впрочем, то, что представляло собой угрозу партии или являлось доказательством неверности ей, постоянно менялось. Подобно всем контрреволюционерам, враги партии были движущимися целями.[225]
Центр S-21 официально финансировался, и в интересах чиновников было сохранять доверие своих вождей. Это означало, что признания, дела и секретные бумаги должны были писаться в Туолсленге. Затем руководителю S-21 Каинг Кек Йё (Дуч) надлежало отсылать их своему начальнику Сон Сену (Кхьё), который передавал их в К-1, партийный штаб. Признания, считавшиеся особенно интересными, нередко перепечатывались через копирку, чтобы получить несколько экземпляров. Дело становились толще; все больше и больше подозреваемых привозили в центр, оформляли, допрашивали и «сокрушали»(ком-тек). На местах, т. е. в зонах, трех независимых свидетельств того, что кто-то служит в Центральном разведывательном управлении США (ЦРУ), было достаточно для ареста, и если расспросы порождали еще больше сомнений, узника увозили в Туолсленг. Трудившиеся неподалеку рабочие, смутно представлявшие, что там происходит, описывали центр для допросов как «место [куда люди] входят и никогда не выходят(конлаенхчоулминдаелчень)».
В центре S-21 работало более ста мужчин и женщин. Допросы обычно вели молодые малообразованные крестьяне; многие из них были курьерами или бойцами в 25-м домбоне на заключительном этапе гражданской войны. Некоторые из них приступили к работе в центре лишь после нескольких недель политподготовки. Машинистки, архивисты, фотографы, электрики также работали в этой конторе, равно как и несколько бывших преподавателей, которые были способны записывать допросы, «получать ответы для Партии» (как выразился один из них) и анализировать тенденции. Самым печально известным из этих учителей был начальник центра — Дуч, мужчина китайско-кхмерского происхождения из Компонгтома, который раньше отвечал за безопасность в особой зоне. Подчиненных он всегда держал в страхе, а начальство — радовал. Благодаря этому он пережил период ДК в отличие от, по меньшей мере, шестидесяти человек из штата центра, которые были казнены по разнообразным обвинениям.[226]
Те, кого привозили в центр в конце 1975 и начале 1976 года, в большинстве своем оказывались бывшими солдатами Лон Нола, камбоджийцами, получившими образование во Вьетнаме, случайными иностранцами либо бывшими революционерами, которые мешали членам партии, работавшим в сельской местности.
В мае 1976 года одна из воинских частей, размещавшаяся в Пномпене, то ли по ошибке, то ли намеренно, взорвала несколько артиллерийских орудий недалеко от штаба партии. По-видимому, солдаты хотели, чтобы их демобилизовали и позволили вернуться домой. Самой важной фигурой среди допрашиваемых оказался комиссар Пром Сомбат (Чан Чакрей), тридцатитрехлетний бывший монах, которому вскоре был присвоен номер в виде римской цифры «I». Это было сделано в ходе расследования «заговора», количество участников которого к концу года достигло двадцати. Чакрей признался в том, что работал на ЦРУ, вьетнамцев и Кхмер Серей («Свободных кхмеров»), проамериканскую, антисианукскую группировку, активно действовавшую в дореволюционное время. Некоторые из этих признаний (но какие?) могли оказаться правдой, однако Чакрей также утверждал, что Кхмер Серей пользуется поддержкой советских и вьетнамских коммунистов. Это абсурдное утверждение являлось типичным из тех, которые затем передавались Пол Поту и другим руководителям партии.
Арест Чакрея подтолкнул Дуча составить докладную записку на имя «Уважаемого старшего брата» (возможно, Сон Сен), указывавшей на то, что, по его мнению, было сговором вьетнамских коммунистов и ЦРУ, участвовавших в заговорах против партии. Эти связи стали лейтмотивом признаний, сделанных в 1977–1978 годах. Особое подозрение пало на членов партии из восточной зоны. Как предположил Стив Гедер, это произошло потому, что члены партии этой зоны, во главе которых стоял партийный секретарь Сао Фим, хотели занять более решительную оборонительную позицию по отношению к Вьетнаму. Пол Пот и его товарищи все еще надеялись на то, что Вьетнам падет сам.[227]
Избавление от друзей
В сентябре 1976 года, когда Ней Саран и Кео Меас попали в Туолсленг, процедура допросов и содержание подозреваемых еще не была налажена. Арестованные думали, что в конце концов их могут освободить. Все-таки они являлись старыми друзьями «Брата номер один». Их отношения с вождем партии завязались еще в начале 1950-х.
В 1950-х годах Кео Меас был партийным активистом в Пномпене. Кроме того, он провел какое-то время на Базе 100 и вместе с Салот Саром ездил во Вьетнам и Китай в 1965–1966 годах. В то время Сар пользовался кодовой кличкой «Поук». В 1968 году Меас вернулся во Вьетнам и в качестве связного работал бок о бок с Кхьё Тирит и Иенг Сари.
Его признание состоит из нескольких писем, обращенных к «Поуку» (Пол Поту). В них он клятвенно заверяет, что ни в чем не виновен, и отчаянно пытается вернуть расположение вождя, объясняя споры «1951–1960 годов». Так, например, 24 сентября он вспомнил разговор, который состоялся в 1964 году. Пол Пот сказал ему следующее: «Во Франции было несколько таких кхмеров, которые не смогли стать настоящими кхмерами». Эта обрывочное замечание, относившееся, возможно, к Тиоунн Мумму, не было продолжено, так как Меаса подвергли новому наказанию. Он утверждал, что был верным кхмером, и пытался привлечь внимание Пол Пота («Я написал вам письмо несколько месяцев назад. Вы получили его?»). В 1966 году, когда, вероятно, они возвращались домой из Китая, Пол Пот сказал Меасу: «Наша Камбоджа хочет полностью отделаться от Вьетнама и Советов». Меас согласился с этим, однако его признание становится более взволнованным, когда его обвинили в создании новой, провьетнамской партии. «Я чувствую, что эти обвинения абсурдны, — писал Меас. — Они необъяснимы. Я… не делал ничего такого… Это очень серьезно. Если товарищ Поук не простит меня, тогда мне останется лишь смерть». Он не дождался в ответ от своего друга ни слова.[228]
Ней Саран также близко общался с Пол Потом, находясь на Базе 100, и во время гражданской войны занимался активной деятельностью на северо-востоке. От его признания уцелели лишь чрезвычайно интересные фрагменты. Через десять дней после ареста Саран добавил к своему признанию: «Принуждения во время написания не было… Однако хочу дать понять, что с 28 сентября я отвечал под жестокими пытками». Эти предложения были вычеркнуты Дучем, заметившим: «Не используй это… слово. Ты не имеешь права сообщать такие вещи Организации». Однако вскоре после этого Ней Саран, не веривший в то, что партия причастна к выбиванию из него ложных признаний, заявил: «Если вы хотите заставить меня отвечать, тогда пытайте, и я заговорю».
Это было слишком даже для Дуча. В служебной записке от 1 октября, предназначенной для того, кто отвечал за допрос Ней Сарана, он написал: «Организация решила, что, если этот человек продолжит запираться… его следует наказать и не позволять больше дурачить нас… Организация считает [его поведение] вызывающим по отношению к Партии». В заключение служебной записки Дуча подчиненным разрешалось «применять к Ней Сарану «горячие» методы в течение длительного срока» и было добавлено, что «даже если это убьет его, это не будет нарушением правил Организации». После этого Сарана допрашивали еще неделю, а потом казнили.[229]
