намереваясь в полной мере насладиться этой неожиданно доставшейся ночью. Темнотой, звуками, запахами. И в этот момент одиночество, которое я не переносила прежде, оказалось очень желанным. Я буквально упивалась им, каждым мгновением. Сейчас я могла хотя бы мысленно унестись из этого ужасного места. Хотя бы мысленно побыть свободной. И теперь боялась только одного — что эта ночь закончится.
Я бездумно вглядывалась в темноту, пытаясь угадывать растения по смутным силуэтам. Свисающие плети плакучего бриса, едва различимые в темноте легкими бликами зонтики бамелии стеклянной.
Вдруг за огромным листом фалезии мазнуло светом и тут же исчезло. Я напряглась, в горле мгновенно пересохло. Я даже задержала дыхание, боясь выдать себя. Вновь быстрый теплый блик, отраженный в почти лаковой поверхности листа. Летучий фонарь… Не было сомнения, что в оранжерее кто-то был. Наверняка за мной. Спохватились. Или нарочно «забыли» здесь?
Хотелось расплакаться. Единственное, что я могла — усложнить ищейкам задачу и затаиться. Настолько, насколько хватит везения. Я замерла, превратилась в слух, как зверек всматривалась в темноту. Время шло, но я не слышала ни шагов, ни голосов. Лишь едва заметные пугливые блики среди листвы, и что-то шелестящее, как ветер, похожее на неразличимый шепот.
Я терпеливо ждала, но ничего не менялось. Все это меньше всего походило на поиски. Напротив, складывалось впечатление, что кто-то тоже прячется. Это понимание придало мне уверенности. Я стала пробираться ближе к свету. Делала один-единственный шаг и замирала, ждала. Понимая, что осталась незамеченной, вновь повторяла. Будто исполняла какой-то странный ритуальный танец какого-нибудь инопланетного божества.
Наконец, я подобралась так близко, что различила сквозь резьбу листвы подсвеченный силуэт. Серая юбка, знакомая кофта, ненавистная шишка на затылке. Сучка Пальмира… Неужели у этой гадины есть секреты?
Я аккуратно тронула разлапистую ветку, открывая обзор, но тут же выпустила, отшатнулась и зажала рот ладонями. Я еще не успела ничего осознать, но внутри завязалось мучительным узлом. Я была уверена, что молниеносная интуиция мне не солгала.
Глава 39
Пальмира была не одна. Она сидела на корточках перед черноволосым остриженным мальчиком лет пяти. Сжимала в пальцах его маленькие ладони, беззвучно касалась их губами. С таким трепетом, с такой нежностью, что я почувствовала себя вторженцем в нечто сокровенное. Тайное и трогательное. Но один-единственный взгляд на этого ребенка, на его темную кожу полукровки, выбил у меня почву из-под ног. Мне хватило этого взгляда, чтобы уловить поразительное ужасающее сходство.
Пальмира молниеносно повернулась на звук, замерла, вглядываясь. Я заметила острое звериное беспокойство в ее серых глазах. Я тоже замерла, стараясь не дышать, но теперь казалось, что даже стоя совершенно недвижимо, я издавала непозволительный оглушающий шум. Биение моего сердца будто колыхало листву. Дыхание создавало ветер.
Я видела имперку сквозь прореху в кроне. Кажется, она успокоилась. Снова повернулась к мальчику, но его ручонки выпустила, нервно потирала ладонями собственные колени, обтянутые серой юбкой. А меня разрывало от бьющегося в груди вопроса: кто ей этот ребенок? Хотя, я знала ответ. Каким-то особенным женским чутьем, которое обострилось в этих проклятых стенах.
Летучий фонарь хорошо освещал мальчонку. Его лицо цвета забеленного кофе, на котором залегали характерные для таких полукровок графитные тени, придающие особую рельефность. Его большие светлые глаза. Теплые блики искажали цвет, но я готова была поклясться, что они зеленые, как молодая трава. Зеленые.
Поражало то, что мальчик был коротко острижен. А это могло значить лишь одно — он не был свободным.
Я, словно в трансе, разглядывала ребенка и упустила момент, когда Пальмира сорвалась с места, как хищник, и кинулась в мою сторону. Я опомнилась не сразу, наконец, нырнула в черные заросли, но имперка была лишь в нескольких шагах позади. Мое присутствие стало очевидным.
Не понимаю, зачем я бежала. Гнали инстинкты. Я слышала, как за спиной хлещут ветки. Наконец, я почувствовала, как Пальмира ухватилась за подол моего платья и дернула с невероятной силой. Я упала на живот, а имперка навалилась сверху, вцепилась в мои волосы и с усилием прижимала меня щекой к влажной земле. Потом приподняла мою голову и снова вдавила. Снова и снова, будто пыталась о мягкий грунт размозжить мне череп. С каким-то всхлипывающим рычанием раненого зверя, с остервенением. С неизвестно откуда взявшейся в этом хрупком теле силой.
Меня прошибло паникой при осознании, что она пытается меня убить. Я с трудом перехватила ее руки на затылке, но потеряла опору, и Пальмира вновь уткнула меня лицом в грунт. На зубах заскрипел песок, рыхлая земля наполнила ноздри. Я едва не задохнулась. Наконец, собрала все силы и повалила имперку рядом, перекатилась сверху. Гладко зачесанные волосы ухватить было невозможно, и я старалась поймать ее руки. Но это было непросто. Пальмира сцеживала рычание сквозь сжатые зубы, пыталась оцарапать, извивалась ужом. Я не узнавала ее. Она изловчилась, и вновь опрокинула меня на землю, даже не дав опомниться. Тонкие ледяные пальцы сомкнулись на моем горле и сжимались. Я все еще сплевывала песок, хотелось кричать, но горло будто парализовало. Я едва прошипела, заходясь сдавленным кашлем:
— Пальмира… Пальмира, не надо. Это я — Мирая.
Она услышала не сразу. Какое-то время ее пальцы все еще стискивали мою шею, но вдруг имперка замерла. Хватка ослабла. Я не различала в темноте ее лица, но мне казалось, что я увидела бы на нем недоумение. А, может, и ужас.
Она коснулась навигатора на запястье, активируя тусклый голубоватый фонарик, почти ткнула мне в лицо. А я увидела ее в этих мертвенных отсветах. Белую, с вытянутым лицом, с растерянностью в серых глазах. Ее взгляд выдавал неверие. Нежелание принимать то, что она видит. Стеклянный, неживой. Безумный и потерянный.
Она с трудом шевельнула губами:
— Мирая… — едва слышно, как шелест ветра. — Мирая, будь ты проклята.
Я все еще потирала горло, приходя в себя, тяжело дышала. Лежала на земле, смотря на имперку снизу вверх:
— Ты хотела меня убить?
Пальмира судорожно сглотнула, поджала губы:
— Почему это ты? Почему ты? Откуда ты здесь?
— А если бы не я?
Она молчала, но это молчание было красноречивым. Если бы я не назвала себя — она бы задушила меня. Не колеблясь и не сомневаясь.
Я, наконец, приподнялась на локтях:
— Чем я отличаюсь?
Пальмира опустила голову:
— Тебя не посмею. Нельзя. Это будет конец.
Она будто размякла, села на землю. Сгорбилась, поникла. Голубоватый фонарик навигатора превращал ее в печального призрака. Я села рядом, стряхивала землю с платья. Оно было испорчено — только стирать. Впрочем, в
