вовсе холостым выстрелом. Все, кто в годы войны самым рьяным образом помогал военщине вбивать в головы японцев идеологию ниппонизма, остались на свободе. Их амнистировали. Они закрасили вывеску, на которой было написано: император – бог, японский дух, мировая гегемония, долой белую расу! – и написали: император – символ нации, дух демократии, социальная гармония, долой красных! И стали работать на новых хозяев.
Еще до того, как Макартур запретил всеобщую забастовку рабочих и служащих, направленную против правительства Йосида, реакция перешла в контрнаступление – и на фронте политики, и на всех участках идеологического фронта.
7
Манифестом от 1 января 1946 года император Хирохито сложил с себя звание арахитогами[323] – т. е. бога, принявшего образ человека. Император официально объявил по радио, что он отныне не бог, а человек. Синтоизм – культ императора-бога – перестал быть государственной религией.
Место синтоистских жрецов заступили профессора Киотоского университета. Они стали подкреплять императорскую систему философскими доводами. Город Киото, единственный из всех крупных городов Японии, на который американцы не сбросили ни одной бомбы, опять, как в прошлые века, стал идейным центром монархизма.
Киотоскую школу философов основал профессор Нисида[324], создатель учения об «Абсолютном Ничто». Японцы объявили учение Нисида первой оригинальной философской системой, созданной в Японии, и гордились ею так же, как линкором «Мусаси» и туннелем под Симоносекским проливом. Нисида утверждал, что «реальность – это только явления нашего сознания, истинное знание дается только интуитивным путем, созерцанием без мышления, без участия разума». Ниспровергнув разум, Нисида путем духовного созерцания пришел к выводу, что две противоположности – народ-многообразие и правительство-единство сливаются в мире тождества и противоположностей, каковое обретается в Великом Абсолюте, Абсолютном Ничто, то есть в императорской власти, присносущной и бесконечной.
В годы военно-фашистской диктатуры киотоская школа обосновывала основные тезисы ниппонизма о незыблемости императорской власти и об исторической миссии японской нации. После высадки американских войск тезис об исторической миссии был спешно убран, и вся энергия киотоских философов сосредоточилась на защите династии. После смерти профессора Нисида главой киотоской школы, первофилософом Японской империи стал профессор Танабэ[325], автор книг, выдержанных в духе расизма. Танабэ и его помощники – профессора и доценты, следуя заветам Нисида, продолжают разрабатывать учение об Абсолютном Ничто, заполняя свои ученые труды рассуждениями о «Созидающем Ничто», «сознательном самоограничении Ничто», «трансцендентальной сущности Ничто», «диалектике Ничто», «абсолютном посредничестве Ничто» и т. д. На воротах Киотоского университета незримо начертана молитва официанта из рассказа Хемингуэя: Отче Ничто, да святится твое Ничто, да придет твое Ничто, да будет твое Ничто, яко в Ничто и в Ничто.
Прежние покровители киотоской школы – главари военщины – сели на скамью подсудимых. Надо ориентироваться на других. Один из киотоских философов – Такадзака[326], который в годы войны твердил о «моральной энергии», старательно копируя нацистских идеологов, вскоре после капитуляции взял курс на американский прагматизм – стал подкреплять Абсолютное Ничто цитатами из Дьюи.
Пункт G не коснулся киотоских философов. Амнистия была авансом, который надлежит отработать. Глава школы проф. Танабэ стал выступать в журналах с рассуждениями о том, что зло, укоренившееся внутри человека, можно уничтожить только на основе «диалектического абсолютного посредничества Ничто». Свобода и равенство в социальной жизни, бесклассовое общество могут быть достигнуты только с помощью «Любви Созидающего Ничто», путь которого пролегает между социализмом и коммунизмом и именуется социал-альтруизмом, который воплощает «срединную истину», которая является эманацией воли Абсолютного Ничто, символом которого является императорский дом. Ясно и просто!
«Срединную истину» проповедует также профессор Танака Котаро[327], министр народного просвещения в правительстве Йосида. Танака утверждает в своих статьях, что подлинная демократия родится не из борьбы левых и правых партий, а из истины, которая находится посередине. Профессор Танака известен тем, что является правоверным католиком. Поэтому он чтит императора не в качестве символа Абсолютного Ничто, а в качестве помазанника бога, носителя «срединной истины».
На защиту династии выступило также Общество Единого Сердца во главе с философами Вацудзи и Абэ[328] – бывшим министром народного просвещения. К ним присоединялись писатель Мусякодзи и крупный книгоиздатель Ямамото Санехико[329]. Все четверо, бывшие прислужники военщины, объявлены прогрессивной общественностью идеологическими военными преступниками первого разряда. Все четверо теперь сторонники демократии, возглавляемой императорской системой и основанной на гуманизме. Вчера – ниппонисты, сегодня – гуманисты.
О гуманизме заговорили и в «чистой литературе». Бывший председатель Общества литературного служения родине, объединявшего во время войны всех коллаборационистов, писатель Кумэ, с помощью промышленников, нажившихся на войне, основал журнал под названием Человек. В этом журнале, так же как и в другом органе «чистой литературы», журнале Синтё, усердно доказывают, что литература существует для того, чтобы открывать внутри себя Человека и описывать его честно, без утайки. Критик Сугияма – автор статьи «Литература Человека» – и другие проповедники гуманизма признают Человека только в единственном числе, только он заслуживает внимания. А Человеком во множественном числе, который устраивает всякие митинги и демонстрации, пусть занимаются литераторы, заразившиеся политикой.
В числе наиболее модных писателей послевоенной «чистой литературы» фигурируют Сакагути и Ода[330]. Они честно, без утайки открывают и описывают человека внутри себя. В рассказе «Скука дьявола» Сакагути, назвав себя «гангстером с опустошенной душой», признается, что во время войны ему было совершенно безразлично, что случится с Японией, ему только хотелось из любопытства посмотреть, как будут осаждать Токио и как он сдастся. А Ода в рассказе «Отравление» подробно сообщает, сколько сигарет выкуривает за день, какие любит сигареты и какую роль они играют в его жизни. И приходит к выводу: «…я влачу ту жизнь только потому, что курю. Если я перестану курить, мне нечем будет жить». Курю, следовательно, существую. Таковы достижения послевоенной «чистой литературы» – ищут внутри себя Человека, находят окурки! Но лучше писать об окурках, чем о забастовках.
Нельзя допускать, чтобы русская литература была монополизирована журналами демократического лагеря. Поэтому в Человеке и Синтё тоже пишут о русской литературе. В статье «Литература – судьба» писатель Китахара констатирует, что после войны в «чисто литературных» кругах возник интерес к Толстому. Появилось монументальное исследование критика Хонда о «Войне и мире». В журнале Секай, где сотрудничают члены Общества Единого Сердца, была напечатана статья «Гоголь и его черт». Издательство, выпускающее этот журнал, выпустило «Повести Белкина». Издательство Тайёдо издало книгу Мережковского «Толстой и Достоевский». В других издательствах выходят Тургенев, Достоевский, Чехов.
Подчеркнутый интерес к русской дореволюционной литературе, подчеркнутое игнорирование послереволюционной литературы.
А что касается других «литератур», то к услугам читателей журнальчик, на обложке которого написано по-английски: «Флюгер. Я вижу всё». Он поставляет все последние новости мировой литературы. О том, что Сомерсет Моэм написал роман, посвященный шпионской деятельности и любовным приключениям Макиавелли в бытность
