обвинен в государственной измене и приговорен к тюрьме[304].
Начав войну, военщина поручает литераторам пропаганду ниппонизма и войны до победного конца. Одни литераторы откликнулись с восторгом, другие согласились во избежание неприятностей, третьи за «непригодностью» к военно-литературной службе получили белый билет и одновременно запрещение писать.
С восторгом откликнулись писатели так называемой популярной литературы, бульварно-развлекательной. А пошли в порядке мобилизации или оказались забракованными представители так называемой чистой литературы.
Две литературы – популярная и чистая – существовали отдельно, как две литературы на разных языках. В журналы, где печатались произведения «чистой литературы», «популярников» не пускали. Обе литературы имели свои органы, свои премии. Премии журнала Синтё и имени Акутакава давались только писателям «чистой литературы», премия имени Наоки – только писателям «популярной литературы»[305].
Чистая литература возникла в конце 80-х годов прошлого столетия. В 1885 году, когда японский империализм, уже составивший план наступления на континент, заставил Китай заключить в Тяньцзине договор о разделе сфер влияния в Корее, появилось сочинение ученого литератора Цубоути «Сущность беллетристики». Цубоути декларировал: «Главное в беллетристике – это описание человеческих чувств. Описание быта и нравов должно идти на втором месте. Нужно докопаться до дна чувств и тщательно описать все потайные углы души. Вот в чем состоят обязанности беллетриста».
Книга Цубоути явилась манифестом «чистой литературы». Писатели «чистой литературы» посвятили себя целиком психографии, погрузились в изучение душевного мирка, отвернувшись от действительности.
В пагодах из слоновой кости возникла и созрела очень странная литература. Японцам, по-видимому, просто примелькалось, они уже не замечают того, что сразу же бросается в глаза наблюдателю со стороны.
Нигде, ни в одной литературе не пишут так многословно и скрупулезно, загружая изложение излишними подробностями. Нигде нет таких обстоятельных, клинически-детальных описаний переживаний, настроений, размышлений и физиологических процессов.
В Японии создана литература, в которой сюжет сведен к минимуму, нет почти никакого действия, показываются только фрагменты самой обычной, ничем не замечательной повседневной жизни. Писатель пошел в гости к своему приятелю, застал его дома, переждав дождь, они пошли в ресторан, поговорили о своем житье-бытье, поделились своими литературными планами, затем расплатились и разошлись по домам. Можно прибавить к этому, что на обратном пути у писателя заболел живот, пришлось зайти к врачу, принять лекарство и пролежать полчаса на кушетке. потом пойти домой. Можно изложить всё это, ничего не опуская, неторопливо, беспристрастно, без всяких метафор и стилистических прикрас, предельно безыскусственно. Такое литературное упражнение в Японии будет считаться произведением «чистой литературы».
Один из виднейших мастеров «чистой литературы» заявил: «…если смотреть с точки зрения „чистоты“, с точки зрения отсутствия элементов вульгарной занимательности, то рассказы, в которых нет „рассказа о чем-нибудь“ – самые чистые, выдержанные рассказы».
Появилась так называемая эгобеллетристика – писатели отказались от всякой выдумки и сочинительства, стали описывать только переживания и ощущения на фоне своего паразитарного повседневного быта. Произведения эгобеллетристического жанра, ставшего основным жанром «чистой литературы», являются не чем иным, как слегка обработанными отрывками из писательских дневников.
По уровню литературной техники мастера японской «чистой литературы» ничуть не уступают писателям любой современной литературы, умеют тонко наблюдать, хорошо описывать даже самые скучные и пустяшные вещи, обладают изощренным мастерством. Но это мастерство они расходуют на тематику, ограниченную стенами их мирка, писательского квартальчика.
Японцы славятся своим искусством выращивать карликовые деревья. Путем долгих кропотливых ухищрений создаются изящные уродцы-сосны и кипарисы, умещающиеся в маленьком цветочном горшочке. Такие же деревья представители «чистой литературы» разводят и в литературе.
Чистая литература – это литература верхушечной прослойки рафинированной интеллигенции – верхний этаж японской буржуазной литературы.
3
А в нижнем этаже разместилась «популярная литература» – авантюрно-исторические повести, пересказы средневековых героических хроник, детективная и сентиментально-любовная бульварная беллетристика – весь ассортимент развлекательного чтива.
Основной герой «популярной литературы» – самурай, искатель приключений, искусный фехтовальщик, одним взмахом меча разрубающий пополам всех, кто осмеливается перечить ему, виртуоз-головорез. «Популярная литература» воспевала бесстрашного и беспощадного героя, покорителя, прославителя японского духа, верного слугу императора или феодального князька.
Верхний этаж буржуазной литературы – чистая литература – отражал паразитическую сторону японской империалистической буржуазии, а нижний этаж – ее агрессивный дух. Две литературы, совершенно различные по стилю и характеру, но одного социального происхождения.
В годы войны в нижнем этаже царило большое оживление. Совместно с офицерами – членами фашистских организаций писатели-популярники учреждают Общество пятого дня, вступают в Общество литературного служения родине и в осведомительные секторы армии и флота. Все жанры развлекательного чтива были мобилизованы для пропаганды ниппонизма – идеологии японского фашизма.
Начальником японской литературы назначается чиновник Информационного бюро Иноуэ[306]. Мастерам «чистой литературы» приказали принять участие в пропаганде – во время войны не нужны психоанализы. Полиция приостановила печатание романов трех корифеев «чистой литературы» и закрыла журналы Тюо корон и Кайдзо, где помещались произведения, «расслабляющие дух японцев».
Идеологическая мобилизация проводилась весьма решительно. Все, кто не поддерживал ниппонизм, в первую очередь догмат о божественности императора – объявлялись врагами империи.
Был устроен судебный процесс по делу либеральных профессоров Токийского и Кюсюского университетов, всех приговорили к тюрьме за антияпонский образ мыслей. За это же были водворены в тюрьму философы Мики и Тода, оба умерли от истощения[307]. Был привлечен к уголовной ответственности виднейший специалист по древней истории Японии профессор Цуда[308] – за то, что сомневался в исторической достоверности двух древних летописей, в которых доказывается божественная природа японских императоров и сообщается, между прочим, что бог Идзанаги – муж богини Идзанами, из чрева которой вышли все острова Японии, совершил обряд омовения и из его левого глаза родилась богиня Аматэрасу, родоначальница императорского дома. Недоверчивое отношение профессора Цуда к этим сообщениям было квалифицировано как оскорбление императора.
Из всех школьных учебников были выкинуты имена Пифагора, Ньютона, Дарвина, Эдисона и других неяпонцев. На тротуарах главной улицы Токио появились изображения вражеских флагов. «Патриоты» получили возможность топтать круглые сутки честь англосаксонских наций.
Правительство закрыло все гуманитарные факультеты и все токийские театры. В зданиях театров были размещены заводы, изготовляющие новое оружие – бомбы, привязываемые к воздушным шарам. Шары с бомбами пускались с попутным ветром через океан с целью уничтожения Америки. Но так как шары лопались над океаном, не достигнув Вашингтона или Нью-Йорка, пострадали от японских фау только токийцы, лишившиеся театров.
Японскую культуру в годы войны представлял профессор Киотоского университета Комаки[309], выступавший с радиолекциями для всего мира. Комаки объявил: «Япония является основой и осью всего мира. Мир должен быть объединен вокруг Японии». Затем киотоский профессор сообщал о достижениях японских ученых в области антропологии, открывших, что все расы Америки, Океании, Европы и Африки происходят от азиатской, а азиатская –
